Плохие девочки не плачут. Книга 3

Когда-то я была пьяна тобою…

Теперь проносится всё мимо,

Как будто никогда и не любила»

— Попустись, Лёлик, — возвращаюсь на пару страниц назад. — Тебе нашлась замена и весьма неплохая.

«Знакомый голос прозвучит над ухом,

Тут же кровь в висках забьется глухо.

Привычное кольцо объятий,

Сила, власть и мощь твоя,

Вырывают давний образ из небытия

Жар дыханья, жар соблазна,

Легкий холод по спине.

Ты все ближе-ближе-ближе,

Прислоняешься ко мне»

Дебильные строки с убогой рифмой, но пробирают, трогают невидимые струны души. Раньше создавались для Леонида, но теперь сей товарищ и рядом с моим сердцем не стоит.

— Черт, — закрываю ежедневник, выдерживаю паузу, прежде чем продолжать.

Хотя зачем перечитывать очевидное? Последние записи помню наизусть. К ним нет нужды возвращаться, в них изливаю депрессию после расставания с фон Вейгандом.

В извращенной художественной форме.

Заранее стыдно перед Даной и Анной за наглое использование их личных данных ради моего самого внушительного нешкольного сочинения. Впрочем, перед Анной уже не стыдно.

«Анна была из тех, кто идет по головам, не особо внимая голосу совести. Я не осуждала ее, потому что все мы не без дерьма. Я даже надеялась, что взбираясь наверх по головам, она не поскользнется на лысом черепе».

Прямо пророчество. Согласитесь, точно в воду глядела. Особенно забавляет тот факт, что моя бывшая подружка таки поскользнулась на одном лысом, хм, точнее бритом черепе.

Терзаю переплет, распахиваю и захлопываю ежедневник, не решаюсь окунуться во мрак, познать жгучую боль заново. Там, в конце, в заключительных записях, слишком много безумия и разрушения. Слишком много меня.

Я не просто признавалась, что хочу пешком дойти до Германии в поисках фон Вейганда, упасть ему в ноги, крепко уцепиться за сапог и никогда не отпускать, уперто тащиться следом, вытирая грязный пол.

Я выворачивала душу наизнанку. Повествовала не только о собственном, но и о чужом горе. Призывала смерть, молила об избавлении. Когда совсем невтерпёж и самому не достает смелости, то некто другой должен выбить табурет и затянуть петлю на шее.

Я…

— Лора.

Вздрагиваю от неожиданности, инстинктивно прижимаю ежедневник к груди, охраняя сокровище.

— Мам? — нервно улыбаюсь.

— Я представляла его иначе, — опускается на диван рядом.

Бритоголовым и с бородой-эспаньолкой?

— Ты любишь его? — звучит невероятно сложный вопрос.

Желудок скручивается в тугой узел. В глазах сверкает правда.

— Больше жизни.

— Но… я не вижу, — произносит устало.

Сейчас бы сигарету с ментолом, а еще лучше стопку текилы. Надо же хоть как-то прогнать холод.

— Зато я вижу, — вырывается на волю истерический смешок. — Ты ведь знаешь мою тягу ко всяким переделкам, приключениям и неприятностям. Ну, так вот.