Кровавая плаха

Вздохнул Викторов, с облегчением подумал: «Ах, черт, пронесло!»

У него мелко тряслись руки, на лбу выступил крупный холодный пот. На непослушных ногах отправился к выходу. Каждое мгновение убийце казалось, что его остановит грозный окрик: «Стой, попался!»

Вышел на площадь, прислонился к фонарному столбу: голова кружится. Потом теплая радость залила грудь: «Все, пронесло. Теперь концы в воду, ни одна полицейская ищейка не найдет меня!»

В веселом настроении заскочил в трактир — прямо на вокзальной площади. Выпил стакан водки, съел большую порцию конской красной колбасы с капустой. Стало совсем хорошо.

Пришел домой, с удовольствием вспомнил: «Как я ловко ее замочил! Молодец, Колька! И не забыл с пальца колечко золотое стянуть. Представляю, как вытаращатся железнодорожники, когда корзину откроют. От страха обосрутся, дураки!»

И он нервно захохотал.

Утром следующего дня, 3 июля, Викторов направился в боковой коридорчик, где в маленькой двухкомнатной квартирке у него жили 25-летняя разбитная девица Тамара и Настя, чей труп уже начал путь к западным границам Империи.

Он постучал в дверь, услышал за нею шлепанье по паркету босых ног и заспанный голос Тамары:

За дверью раздалось шушуканье. До него донеслось два голоса: «Это наш хозяин. Чего-то нужно». — «Черт с ним, открой. Я ухожу уже».

Дверь приоткрылась. Из нее вышел почтенного вида мужчина: бородка клинышком, золотое пенсне.

Тамара голой встречала хозяина.

Он хлопнул ее ладонью:

— Ну ты, жопастая! Мужики об тебе небось потом всю жизнь вспоминают с восторгом чувств?

— Пусть их, а я только о вас помню, какой вы благодетель.

— Ишь, на язык скорая! Выпить есть чего?

Тамара полезла в шкаф, достала початую бутылку дорогого вина. Налила граненый стакан до самого верха. Викторов опрокинул его в рот, крякнул:

— Хорошо винцо! Ну, ложись, погрей меня… — И он захихикал, показав мелкие гнилые зубы.

Он сбросил с себя брюки, обнажив кривые волосатые ноги.

— Ай-яй-яй! — игриво рассмеялась Тамара. — Хозяина опять потянуло на сладенькое. А если Настена узнает? Вот расскажу ей, что тогда будет?

— Не дури, не говори под руку глупостев. Настена домой к матери уехала, в Углич. Мать у ней помирает совсем. Надо за больной ухаживать. Просила меня все ее вещи забрать из номера и положить ко мне.

Тамара удивленно покрутила головой:

— Странно как-то уехала, мне не сказала! — Помолчала, тряхнула кудряшками. — Да и то, последнее время она все жаловалась: «Надоело это все! Плюну на столичную жизнь, домой уеду. Одна гнусность, а денег остается почти ничего». Правду говорила.

— Ах вы курвы! Ликеры за чужой счет хлещете, в шелковых платьях щеголяете — и еще гнусностью ругаетесь! Обнаглели вы, девки, малость.

— Это не я, — извиняющимся тоном сказала Тамара. — Это Настена так говорит.