Пиранья

Старичка словно занесло сюда на машине времени годов из пятидесятых. Более всего он походил на университетского преподавателя, а то и, бери выше, консервативного профессора — что интересно, галстук у него был примечательный, цветов столичного Орневилльского университета, синий в красную и зеленую полосочку. Фасон опять-таки старомодный, но ошибки быть не может: цвета Орневилля, открытого еще французами в конце сороковых.

Мазур, разумеется, не стал спрашивать, что это за старикан и почему присутствует в столь засекреченном месте — если полковник решил, значит, так надо.

Из полуоткрытой двери в соседнее помещение доносились звуки, которых следовало ожидать: размеренная возня, шумные мужские выдохи, болезненные женские стоны. Порой еще несколько голосов похохатывали и отпускали реплики на местном языке.

Старикан Мазуру упорно не нравился: если они с Лавриком, да и Мтанга, по лицу видно, относились к этим звукам, можно сказать, философски, как к вещи неизбежной, то «профессор» держался совершенно иначе: он прямо-таки прилип взглядом к полуоткрытой двери, хотя с того места, где они сидели, ничего нельзя было видеть из происходящего, вид у него был такой удовлетворенный, словно он слушал Бетховена или Моцарта, глаза блестели, по лицу блуждала удовлетворенная улыбка, временами казалось, что он всеми фибрами души жаждет видеть все своими глазами. Было в этом что-то извращенное — но что поделать, не они с Лавриком тут распоряжались…

— Вы не слишком увлеклись увертюрой, полковник? — усмехнулся Лаврик совершенно непринужденно.

— Ничуть, — серьезно ответил Мтанга. — Шесть человек для этой стервы — ни много и не мало, в самый раз, поверьте моему опыту…

— Верю, — столь же серьезно ответил Лаврик, видывавший и не такие виды. — По части опыта с вами нам пока что тягаться рано, это не комплимент, а констатация факта…

Прежние звуки оборвались — и несколько голосов хором заорали что-то торжествующее, будто болельщики, радовавшиеся удачному голу. Очень быстро оттуда вышел здоровенный детина, вытянувшись, что-то кратко доложил. Мтанга столь же коротко распорядился, детина юркнул назад, и почти сразу же из двери цепочкой вышли пятеро столь же здоровенных лбов с крайне довольными мордами.

— Пойдемте пообщаемся с гостьей, господа? — сказал Мтанга без улыбки."

"Соседняя комната оказалась размерами раза в два побольше, но обставленная еще скуднее: огромный грязный матрац посередине, да низкий столик, уставленный какими-то коробочками и баночками.

Лежавшая на матраце голая Таня выглядела, конечно, ничуть не светски: раскосмаченная, распластанная, как тряпка, крепко смежившая веки. Над ней, сложив руки на груди, стоял еще один детинушка косая сажень в плечах, в больших черных очках.