Пиранья

 — Из рук не выпущу…

Мазур глянул в сторону королевской хижины — его величество, свежий кавалер, стоял в проеме, величественно скрестив руки на груди, свысока наблюдая, как суетятся прилетевшие. Тут же, под стеной, Лаврик задушевно толковал что-то хмурому, но слушавшему не без интереса «фельдмаршалу». «Ага, голубь ты наш наемный, — подумал Мазур не без злорадства, — сейчас тебя, раба божьего, обшитого кожею, похоже, вербанут всерьез и качественно… Лаврик это умеет…»

На душе у него было прямо-таки благостно. Впервые в жизни случилась столь мирная операция: ни единого выстрела, убитых нет, раненых ни единого, фонарь под глазом «фельдмаршала» не в счет, и даже интересные трофеи взяты. Прямо-таки прогулка на пленэре, а не акция военно-морского спецназа, благодать-то…

— Кирилл! — вернул его к реальности голос Морского Змея. — Погрузку снаряжения обеспечь!

— Есть, — отозвался Мазур незамедлительно.

Глава девятая. Таможня не дает добро…

Выскользнув из постели, Рамона в полумраке прошла к окну и распахнула плотные занавески. Когда в комнате посветлело, она еще долго оставалась стоять у подоконника — приподнявшись на цыпочках, чуть разведя поднятые руки, и это было красиво, невероятно. Красотка — спасу нет…

Именно это в который уж раз вызывало у Мазура гнетущую тоску. Она так красива, что ей и не полагается быть тем, что она есть — участница каких-то несомненно темных махинаций. Всегда жалко, когда грязью оказывается перепачканной именно что красавица. Уродину в этой роли гораздо легче переносишь…

Но и это не главное. Печально, что ей нужен не сам Мазур как таковой, а болван, которого можно выставлять впереди себя в тех самых махинациях. Как хотите, а это наносит нешуточный урон мужскому самолюбию: когда оказывается, что пылко отдавались и не тебе вовсе, а исключительно для пользы дела… Такое с ним уже случалось, на Ахатинских островах, но там, по крайней мере, он до последнего момента пребывал в блаженном неведении, искренне полагая, что красавица Мадлен с ним захороводила ради его самого. Теперь он знал все с самого начала. И в сотый раз подумал, что в разведчиках ни за что не продержался бы, не по его натуре. Не смог бы притворяться долго. Он и эти-то несколько дней с трудом продержался. Пару раз Рамона — ведомая наверняка не интриганским чутьем, а чисто женским — вычисляла в нем эту тоску и скованность, о чем говорила вслух. Он отговаривался: мол, впервые в жизни пришлось изменить жене, как-то так вышло, и он до сих пор чувствует жуткую неловкость.