Первый эйдос

То и дело взлетая, чтобы не отстать, кот рвал на асфальте рыбину. Покончив с ней, он перелетел на плечо к Дафне и ржаво замурлыкал. Поел-поспал-подрался – к этим трем вещам Депресняк относился с исключительной серьезностью.

Они свернули в переулок. В арке краской было крупно написано: «Рома + Леся. Я люблю тебя, мое солнышко! Прости!» Прошли метров сто и снова «Рома + Леся», только уже на асфальте. Краски не жалели. Трудились от души.

– Угадай, кто это написал? – лениво спросил Меф.

– Чего тут угадывать? Рома, – сказала Даф.

Раньше, пока ее связь с флейтой не была разорвана, она знала бы это наверняка. Сейчас же приходилось подключать воображение. Наверное, Рома маленький, беспокойный и неимоверно упрямый. Из неполной семьи или живущий с матерью и отчимом, который вспоминает о его присутствии, лишь когда надо на кого-то наорать. Поссорившись с любимой девушкой, Рома ночует на скамейке под ее окнами. Мерзнет. Поднимает воротник куцей куртки. Много курит.

Даф так тщательно представила себе этого Рому, что чуть не прослезилась. Меф наблюдал за ней с интересом.

– Не хочу тебя огорчать. Писала Леся, – сказал он, когда в своих мечтах Даф забрела невесть в какие дебри.

Хрустальная мечта Даф разлетелась вдребезги.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила она.

Меф пожал плечами. Он и сам не мог сказать откуда. Порой объяснить сложнее, чем знать.

– Это неправильно, – сказала Даф, смертельно обиженная за свою мечту. – Чудовищно неправильно! Глобально неправильно!

Меф хмыкнул.

– Хочешь, я заставлю Рому бегать с кисточкой и исписать тут все заборы? Мне не сложно, – предложил он. – Лесе будет приятно. Возможно, она даже уйдет из секции пулевой стрельбы, бросит пить пиво и вместе с Ромой станет играть на виолончели.

Меф предлагал всерьез, однако Даф отказалась.

– Нет. Вмешиваться нельзя. Пусть все идет, как идет…

Неожиданно что-то заставило Дафну остановиться. У подземного перехода ссорились двое алконавтов. Один – высокий, плотный – раз за разом толкал другого, хилого и затравленного. Видимо, дожидался, пока тот огрызнется, чтобы врубить по-настоящему, с разворота. Маленький это прекрасно понимал и жался, как больной голубь. Явно стремился показаться настолько робким и слабым, чтобы о него противно было пачкать руки. Здоровяк, в свою очередь, осознавал, что вызвать такого доходягу на драку непросто, и с каждым разом задирал его все сильнее. Между толчками проскользнуло уже несколько оплеух, от которых голова тощего дергалась, как у дохлого куренка.

Сострадательная Даф, конечно, не могла пройти мимо. Рука ее невольно стала подниматься, чтобы вытянуть из рюкзака флейту, но тотчас бессильно опустилась. Единственное, на что сейчас флейта годилась, – это ткнуть ею здоровяку в глаз.