Большое зло и мелкие пакости

И как это у него получалось?

Кажется, Сидорин тоже попал под это излучение, потому что вдруг приободрился и сказал довольно громко:

— Спасибо тебе.

— Пока не за что, — ответил Потапов, и дверь снова противно проскрипела, закрываясь.

Суркову Никоненко не слышал.

Следом за Сидориным он спустился во двор и проводил его до соседнего переулка, в котором был вход в метро. Светлая куртка нырнула в раззявленную пасть перехода, и Никоненко остановился."

"Нужно вернуться и поговорить с Потаповым и Сурковой. Зачем приходил Сидорин? Какой он мог выдумать предлог? За что он благодарил Потапова? О чем его просил? Он не мог знать, что застанет там Потапова, поскольку ни с ним, ни с Сурковой никогда не общался и тем более не дружил.

Или не спешить? Дождаться, когда министр сам позвонит ему и расскажет?

Он свернул по растаявшей тропинке к дому Сурковой. Было так тепло, что даже в пол-одиннадцатого вода продолжала бодро капать с крыши. Тяжелые капли время от времени падали капитану за шиворот и на макушку.

Они с Бураном очень любили весну. Буран ошалело гавкал на грачей и пил воду из всех снеговых луж, которые только попадались ему на пути, хотя в другое время года никогда этого не делал — брезговал. Шерсть сваливалась в сырой грязно-желтый валенок, и Буран становился похож на приблудную корову-недомерка. Игорь по весне непременно втюхивался в какой-нибудь более или менее бессмысленный роман, обретал внутреннюю свободу и небывалый размах мысли, к лету постепенно сходившие на нет.

Нога съехала с дорожки и по щиколотку увязла в ледяной каше, ботинок промок моментально и безнадежно. Капитан выругался, отчаянно топая и скользя по дорожке, как будто его топанье могло высушить насквозь мокрый ботинок.

Что-то вдруг насторожило его, и он замер, так и не опустив ногу на лед, как Буран, почуявший за забором незнакомую собаку.

Покосившаяся лавочка и черные столбы от другой на противоположной стороне тротуара, пятнистого от вытаявшего снега. Муниципальная программа “Маленькая Москва” до двора, в котором проживала потерпевшая Суркова, так и не дошла. Кучки собачьего помета на осевших сугробах. Жестяной кусок водосточной трубы с нелепо задранным краем. Размытый прямоугольник желтого света из квартиры на первом этаже лежит поперек дорожки, с которой съехал капитан Никоненко. Орет ребенок. Стучат кастрюли. Матерится мужик. Строчит автомат в телевизионной стрелялке — тонкие стены, хилые рамы, все слышно.

Хрущевки, в которых предполагалось жить при коммунизме.

“Новое поколение советских людей будет жить при коммунизме” — так учили в школе на уроках обществоведения.