Большое зло и мелкие пакости

— Документы ваши, — скучливо сказал он, подойдя, — давайте, давайте документы!

Никоненко достал из внутреннего кармана удостоверение.

А может, и не тот плащ… Мало ли их, плащей этих!"

"Мог Сидорин вернуться из метро или нет? Зачем он тогда уходил? Подозревал слежку? Где переоделся? В руках у него ничего не было. Может, под курткой?

— Извините, товарищ капитан.

— Да ладно…

— Помощь не нужна?

Какая там помощь!

— Спасибо, сержант.

Он выбрался из метро и пошел к своей машине.

Упустил ты зверя, капитан. И не утешай себя тем, что плащ вполне мог оказаться безобидным и к делу непричастным. Так же, как и ты, плащ увидел, что в подъезд входит Сидорин, и так же, как и ты, решил визит отложить.

Два вопроса.

Первый: засек ли он капитана?

Второй: мог ли это быть все тот же Сидорин?

Мотивов по-прежнему никаких.

Никоненко дошел до своих “Жигулей”, уселся и, морщась, подвигал ногой в мокром ботинке. И ноге противно, и на душе погано. К Сурковой он сегодня не пойдет.

Он вставил ключ в зажигание, и тут в его кожаную спину уперлось что-то твердое, и бестелесный голос прошелестел за спиной:

— Не пугайтесь.

* * *

— А если бы я вас застрелил к чертям собачьим?! А?! Что еще за фокусы?! Что вы себе позволяете на самом деле?! Что вы о себе возомнили, вашу мать?! Что вам все можно?!

Он бушевал так уже довольно долго, распаляя себя и не зная, что именно скажет, когда бушевать станет уже бессмысленно.

Он орал, а она смотрела в окно, только костистый кулак подрагивал на черной обшивке сиденья.

Не такая уж ты, матушка, Снежная Королева. Морда ледяная, а кулачок-то дрожит.

— Выметайтесь из моей машины, — приказал он, внезапно остановившись, — у вас своя есть.

— И вам не интересно, зачем я влезла в вашу? — спросила она холодно.

— Представьте себе, нет, — любезно ответил он, — хотите признание написать, приходите на Петровку. А теперь выметайтесь, живо!

— Игорь Владимирович, — проговорила Алина спокойно и в первый раз за все время посмотрела на него, — давайте уже поговорим. Считайте, что я прочувствовала всю глубину вашего гнева и осознала собственное ничтожество. Теперь вы должны спросить меня, что именно мне от вас нужно.

От ее тона он рассвирепел снова, теперь уже по-настоящему.

— Я никому и ничего не должен. Особенно тем, кто проходит у меня по делу о стрельбе и убийстве. Вылезайте, я еду домой.

Она не шелохнулась.

От злости он плохо соображал, но в эту минуту он так ненавидел ее, что, пожалуй, мог бы вышвырнуть на асфальт. Он даже представил себе, как она плюхнется в грязную талую воду, прямо на живот, на щегольскую норковую тужурочку, и очки слетят с высокомерного носа и, может, даже разобьются. Если повезет.

Он дернул зажигание. Мотор взвизгнул и затих.