Иван Опалин

Выбирайте…

— Послушайте, — взмолился Антон, — но даже если я все продам, то не наскребу и десяти тысяч!

— Куда ты их спустил, скотина? — заревел редактор, не выдержав. — Такие деньги! Куда ты их просадил? На что? Я не понимаю! Многие люди на сто рублей в месяц живут… — Он зашелся в приступе кашля.

— Я ходил на бега… — пролепетал жалкий человечишка. — Рестораны… девушки… Черт возьми, я не аскет! И я не понимаю, почему мы не можем спихнуть все на этого дурака, Колоскова…

— Потому что на документах везде твои подписи, — оборвал его заведующий. — Колосков не лазил в общую кассу… Да, он мухлевал с рекламой, но делал это умно, надо отдать ему должное! Тебе еще у него учиться и учиться…

Антон отвернулся. ""И когда уже они заткнутся и отпустят меня"", — мелькнуло у него в голове. Разоблачения он не боялся и в глубине души был уверен, что никакое ГПУ ему не грозит. Оксюкович слишком порядочный человек, он сделает все, чтобы защитить семью. В том и беда с порядочными людьми, что они никогда не отступают, даже когда речь идет о защите таких, как он, Антон.

— Уйди, — попросил Оксюкович, обмякнув на сиденье и вытирая рот платком.

— Пошел вон, — сказал заведующий бухгалтеру.

Антон насупился, но проглотил оскорбление и кое-как вылез из машины. Он не закрыл дверцу, и Поликарп Игнатьевич захлопнул ее сам."

"— Это конец, — сказал редактор убитым голосом. — Конец. Чем мы будем платить людям?

— Есть деньги за рекламу.

— Их хватит?

— Надеюсь, да. Кстати, мы можем повысить расценки…

— Нет, — тотчас же ответил Оксюкович, — без согласования наверху этого делать нельзя. Кроме того, это могут истолковать как подтверждение слухов… Какой позор, ах, какой позор! — Он горько покачал головой.

Заведующий немного подумал:

— Если Колосков не объявится, мы можем попытаться списать на него часть растраты, которую произвел Антон. Но не 55 тысяч…

— У меня дома есть четыре тысячи. Я их отдам.

— Ты в своем уме? — возмутился Поликарп Игнатьевич. — Так нельзя. Кроме того, четыре тысячи нам не помогут… Нам не хватает сорока, не меньше.

— И где же мы их возьмем?

— А что, если…

Заведующий замолчал.

— Что? — поторопил его редактор.

— Я думаю о Ракицком, — с расстановкой ответил Поликарп Игнатьевич. — Что, если он укажет нам верную лошадь?

— Ты с ума сошел, — сокрушенно проговорил Оксюкович. Он и Федотов-Леонов знали друг друга давно, еще с дореволюционных времен, потому позволяли себе не выбирать слов в критических ситуациях. — Какой Ракицкий? Ты что, предлагаешь поставить на лошадь, которую он укажет?

— Есть же верные лошади, — усмехнулся заведующий. — И он должен их знать.