Иван Опалин

— Нет! — взвизгнула Теплякова.

""Все ясно — потому ты на него и взъелась"", — подумал желчный заведующий. Но когда жалобы стали прилетать с разных сторон, он решил, что пора положить им конец, и уведомил Петрова, что газета согласна опубликовать опровержение достаточно крупным шрифтом, но только не на первой странице, которая зарезервирована для мировых новостей, и не на второй, потому что там идут новости с просторов СССР.

— Теперь уже поздно, — вздохнул невыносимый посетитель. — Все верят, что это сделал я. Им и жена моя говорила, что я ни при чем, а они все равно не верят.

Он продолжал терроризировать редакцию своими неожиданными появлениями. Избавиться от него было невозможно. Он не снисходил до оскорблений или рукоприкладства — он всего лишь приходил и зудел, ныл, канючил без конца. Излюбленных тем у него было две: путаница с Петровым-буяном и жестокосердие сотрудников ""Красного рабочего"". Последние запирались в кабинетах и бегали от него, но он все равно ухитрялся застигать их в самый неожиданный момент. Все знали историю о том, как он подстерег возле уборной пасынка Оксюковича, лощеного юношу, который числился в газете главным бухгалтером, и засыпал его своими жалобами, так что тому пришлось бежать в туалет на другой этаж.

Впрочем, не исключено, что сейчас пасынок предпочел бы вновь пережить тот унизительный момент, потому что разговор на повышенных тонах в машине редактора достиг, так сказать, точки кипения.

— Я не понимаю, чем ты думал! — кричал Оксюкович. На щеках у него проступили зловещие красноватые пятна, характерные для чахоточных больных. Неожиданно он бурно закашлялся и выхватил из кармана платок. Когда редактор отнял его от губ, Антон и заведующий увидели на ткани пятнышки крови.

— Мы не можем долго сидеть в машине, — вмешался Поликарп Игнатьевич. — Все видят, что шофера нет, а мы тут заняты черт знает чем. Пойдут слухи…

— Они уже идут! — отрубил редактор.

— Мы могли поговорить в кабинете, — заикнулся Антон. Заведующий бросил на него уничижительный взгляд.

— Там слишком много ушей, через пять минут вся редакция была бы в курсе наших проблем. Теперь вот что: сколько денег у вас осталось, Антон?

— Пять с половиной тысяч, — прошелестел тот.

— Что?! — болезненно вскрикнул Оксюкович.

— Костя, не горячись… — Заведующий повернулся к Антону. — Давайте так. Вы продаете все, что у вас есть. Украшения, мебель, ковры… не знаю, что еще. Сколько это даст, в сумме?

— Нисколько, — с вызовом ответил Антон. Судя по его виду, он еще хорохорился и не желал сдаваться без боя. — Я не буду ничего продавать.

— Тогда я звоню в ГПУ и обвиняю вас в растрате 55 тысяч.