Иван Опалин

Опалин смотрел на нее с сожалением.

Он задал еще несколько вопросов, спросил лист бумаги и стал на краю стола писать протокол допроса свидетеля.

— Слушай, я должен был сразу же об этом спросить: ты Ванда или все-таки Люська? Я имею в виду по документам.

— Ванда я, Ванда, даже не сомневайся, — ответила собеседница и в доказательство даже показала документ.

— Сама себя окрестила?

— А что, нельзя, что ли? А то Люська да Люська. Кругом каждая вторая — Люська. Надоело. Вот Ванда — совсем другое дело.

— Что же ты теперь будешь делать? — спросил Опалин.

— Для протокола интересуешься или просто так?

— Вообще.

— Ну, деньги у меня пока есть, а там начну потихоньку по театрам ходить, по ресторанам. Кого-нибудь найду.

— Смотри не прогадай, — не удержался Опалин.

— Не прогадаю, — твердо ответила собеседница.

Она расписалась со множеством затейливых завитушек, и гость ушел.

Глава 18

Зануда

Петр Яковлевич Должанский прочитал стихи молодого, но уже подающего (неизвестно кому) надежды поэта, привычно расставил недостающие знаки препинания, исправил орфографические ошибки, которые кишели в тексте, как тараканы на грязной кухне, заменил слова ""пулемет клокотал"" на ""пулемет стрекотал"" и отправился искать заведующего редакцией.

Однако Поликарпа на месте не оказалось, и никто не мог сказать, где он.

— Внизу он, — объявила наконец старшая машинистка Тетерникова, у которой было самое острое зрение. — В машине Оксюковича сидит. Вместе с редактором и его пасынком.

— А почему в машине? — удивился Должанский.

Тетерникова пожала плечами и застучала по клавишам. Она работала десятью пальцами, позволяя себе лишь минимальные остановки, и печатала со сверхъестественной скоростью, которая приводила ее коллег в трепет. Под треск ""Ундервуда"" Петр Яковлевич покинул кабинет и остановился в коридоре, задумчиво потирая подбородок.

Там его едва не сбил с ног Стенич, который писал для отдела о спорте. Стенич был круглым, как колобок, и на вид совершенно неспортивным, однако, когда того требовали обстоятельства, он мог перемещаться в пространстве еще быстрее, чем Тетерникова печатала на машинке.

— Спасайся кто может, Петров идет! — прокричал он, ловко ввинтился в один из кабинетов и запер дверь изнутри на двойной поворот ключа.

…Два или три месяца назад Матюшин необдуманно написал в хронике о полотере Петрове, который напился пьяным и пытался зарубить топором жену, однако ж не преуспел: жена мало того что отобрала топор, но еще и от души поколотила супруга. Через несколько дней в редакцию явился печальный человечек в толстовке, видавших виды штанах и растоптанных сапогах.

Он ходил из кабинета в кабинет и ныл, что ему испортили жизнь: на работе сочли, что он и есть тот Петров, который пьет и кидается на жену.