Иван Опалин

 — Давно, конечно, надо было решить этот вопрос, после смерти Ленина сколько уж прошло, но затянулось, как видите, потому что все хотели занять его место. Не в мавзолее, конечно, — добавил Петр Яковлевич со смешком. — Склянский тоже чего-то мутил, держал нос по ветру, суетился, проталкивал своих ставленников, словом, интриговал на своем уровне. Уровень, конечно, мелкий, но относительно нас, например — вполне. Где-то он допустил просчет, поставил не на ту лошадь, как сказал бы Ракицкий… И вот Склянский отставлен, а Колосков скрылся. А вы будете писать очерки.

— Чем все это кончится, Петр Яковлевич? — не удержался писатель.

Он спрашивал вовсе не об очерках и даже не о Колоскове, но заведующему отделом поэзии ничего не надо было объяснять.

— Чем-нибудь, — хладнокровно ответил Должанский. — Мы участвуем в грандиозном социальном эксперименте, Максим Александрович. Не ищите ему аналогов в истории — это бесполезно, мы такие одни. И будьте осторожны. Россия — это мельница, и побежденных она перемалывает быстрее всего.

— Вы пишете? — вырвалось у Басаргина, зачарованного последней фразой. Он не помнил, чтобы собеседник был прежде так с ним откровенен.

— Нет. Я, как вы знаете, слишком близко стою к современной литературе. — Должанский криво усмехнулся. — Это напрочь отбивает охоту браться за перо.

Когда Басаргин вернулся в свой кабинет, к нему подошел изнывающий от груза новостей Глебов.

— Слышал? Черняка посылают к Горькому!

— Да ну! — Писатель сделал непонимающее лицо.

— Что он понимает в интервью? — с досадой сказал Глебов.

— Конечно, ничего, — поддержал его Басаргин. — Тебя надо было послать.

Он иронизировал, но Степа принял его слова за чистую монету:

— Думаешь? Да, я бы смог! Я бы такое интервью сделал, что его бы все газеты цитировали.

— Мне-то ты что это говоришь? — пожал плечами писатель. — Сходи к Оксюковичу.

— Ему не до меня сейчас, — уныло ответил Глебов. — Дерганый он какой-то.

""Из-за Колоскова? — подумал Басаргин. — Или из-за того, что Склянский слетел?""

— Ты про Склянского слышал? — спросил он небрежно.

— Слышал. — Говоря, Глебов нервно оглянулся и понизил голос. — Его из партии исключить хотят. А может, и хуже…

Исключение из партии чаще всего означало, что готовится расправа. Но хотя Басаргина и считали гуманистом, в душе он был далек от жалости к обреченному, по-видимому, Склянскому. Потому что все эти карьеристы поднялись по чужим головам, ломая судьбы. А о Колоскове, ставленнике Склянского, писатель и вовсе был самого нелестного мнения.

Зазвонил телефон на стене, трубку снял шедший мимо художник Окладский.

— Да… редакция… Сейчас. — Он повернулся. — Максим Александрович! Тут вам звонят… Из угрозыска.

Басаргин подошел к аппарату.