Иван Опалин

До слуха Максима Александровича долетели только две строки, но уже по ним все было ясно:

Дымит фабричная труба,Идет борьба!— Очень, очень интересно, — сказал Должанский кротко. — А главное, свежо. И оригинально!

— Петр Яковлевич, — вклинился Басаргин, — заведующий срочно требует от вас обзор. Он готов?

— А, ну да, обзор современной поэзии, — тотчас нашелся собеседник. — Простите, я еще за него не принимался…

— Петр Яковлевич, ну как же так? Он ждет! — продолжал куражиться писатель. — Между прочим, в прошлый раз вы уделили ЛЕФу слишком много внимания…

— Только Маяковскому, он у нас печатается, — хмыкнул Должанский."

"— Маяковский — вчерашний день! — презрительно фыркнул поэт, сверкая маленькими глазками из-под сросшихся бровей.

На вид гостю было немногим больше двадцати, и макушкой он едва доставал писателю до плеча. Грязноватая толстовка и непонятного цвета штаны удачно дополняли облик питомца муз, впрочем, сапоги, которые, очевидно, перед визитом в редакцию поэт озаботился как следует начистить, говорили в его пользу. Темно-синий картуз подозрительного вида он положил на стол Должанского.

— Извините, товарищ, мне надо писать обзор, а время поджимает, — сказал Петр Яковлевич.

— Понимаю, понимаю. — Поэт вздохнул. — Так вы покажете мои стихи кому следует? Вы говорили, у вас главный редактор все решает.

— Непременно, товарищ, непременно, — заверил его Петр Яковлевич. — Стихи о трубе. Как я могу забыть?

Поэт с подозрением покосился на него, но собеседник, казалось, говорил совершенно серьезно.

— У меня еще поэма есть, — решился гость.

— Поэм не печатаем, — сказал Басаргин и пустился в объяснение того, сколько строк может вместить вся газета и сколько из них уделяют поэзии. Поэт смотрел сквозь него и недоверчиво хмурился.

Наконец объединенными усилиями гостя удалось выставить, и он ушел, оставив после себя сильный запах несвежего белья и вонючей махорки, но через несколько мгновений вернулся, потому что забыл картуз. Писатель подал ему требуемое и захлопнул дверь. Должанский распахнул окно, чтобы проветрить помещение.

— Петр Яковлевич, — объявил Басаргин, — должен признаться, я вам завидую.

Должанский резко повернулся:

— Чему?

— Тому, как вы с ними разговариваете. Клянусь — я бы давно уже кого-нибудь из них убил.

— Это не поможет, — ответил Должанский, страдальчески морщась. — Их много.

Оба рассмеялись.

— Вот что, Петр Яковлевич, — продолжал Басаргин, — я не знаю, удастся ли мне зайти к вам сегодня за книгой Бунина, потому что меня некоторым образом огорошили…

— Очерк об угрозыске, — кивнул Должанский. — Я в курсе.

Басаргин подумал: его собеседник и впрямь всегда в курсе всего, что происходит в редакции, хотя сам, казалось бы, редко покидает свой кабинет.