Огнедева

Ладожские девушки, в русальных рубашках-длиннорукавках, вышитых знаками воды и огня, грозы и дождевых облаков, покойных предков и прорастающих трав, в растрепанных венках, с травой и листьями в распущенных спутанных волосах, едва стояли на ногах от целодневного хождения, беготни и возни. Постепенно успокаиваясь, обессиленные буйством, они уже изнемогали от русалочьего духа, который вдохнула в них особая «русалья трава». Они приманили русалок, приняли их в себя и теперь должны были вынести их из земного мира. Тяжкая ноша неземного духа обременяла их, но оставалось немного — только искупаться в Див-озере, чтобы вода вымыла из их тел русалочий дух и унесла его за край неба. А они, освободившись от иномирного присутствия в себе, смогут вернуться домой, переодеться и присоединиться к остальным гуляющим. Обычно они успевали до того, как разожгут священный костер, и впереди их ждала веселая ночь, полная игр, песен и плясок.

Многие девушки уже напевали на ходу, предвкушая веселье и встречи с женихами. Позади Яромилы шли Дивляна, Белка и Веснояра — все три хохотали, будто пьяные, шатались от смеха, поддерживая друг друга и иногда вместе валясь на траву. По их обрывочным, сдавленным восклицаниям можно было понять, что они обмениваются воспоминаниями о ловле в роще: Дивляна успешнее всех приманивала парней задранным подолом, а Снежица и Белка ловчее других хлестали их крапивой, норовя попасть по тем самым частям тела, которые парни жаждали пустить в ход.

— А Осташка-то как?

— Ой, и не спрашивай! Сейчас расскажу!

— А он-то… А этот! А она! Слушай, слушай! — выкрикивали они, бешено теребя друг друга, и больше ничего нельзя было разобрать.

— запела Яромила. Она тоже тяжело дышала, даже голова кружилась, но впереди манило теплым закатным блеском озеро, а за ним — отдых от утомительных обрядов, которые никому сегодня не стоили стольких сил, как ей. Она проводила из этого мира Лелю, теперь оставалось отослать русалок — и она снова станет просто человеком.

— подхватили девушки, и даже те, что хохотали, постепенно успокоились и тоже стали петь.

Пока пели, дошли до берега. И когда песня кончилась, девушки с визгом бросились в воду. Белые рубашки, срываемые на ходу, полетели в разные стороны. Даже до Одда, таящегося под кустом, достигали брызги, воздух звенел от воплей. Одна из рубашек упала прямо на куст, за которым он сидел; не желая, чтобы его заметили, он тихонько стянул рубашку с куста и засунул поглубже под ветки. Наверное, их крики были слышны далеко, но никто не решился бы приблизиться, зная, что сейчас духи русалок покидают девичьи тела и уносятся с темной водой в подзакатную сторону — туда, куда уходит все неживое, отбывшее дозволенное время в земном мире.