Огнедева

Он пытался смотреть ей в лицо, но у него ничего не получалось — взгляд против воли скользил по ее телу, по высокой красивой груди, белым плечам, тонкой талии, плавным изгибом переходящей в стройные, по-девичьи узкие бедра и длинные ноги. И его взгляд смущал ее так же мало, как если бы она и правда была духом воды, который своей красотой, словно оружием, подчиняет себе смертных мужчин. — Я видел… прекрасных дев, похожих на лебедей, которые сбросили здесь свое лебединое оперение…

Одд говорил прерывисто, как будто забывая простые слова, его дыхание участилось, лицо изменилось — он уже почти не владел собой, охваченный одним-единственным желанием. Его предупреждали: беги! — но он не помнил об этом, да и не послушался бы. Яромила собрала волосы, чтобы отжать их, потом взяла из рук онемевшего Одда свою рубашку и стерла с тела капли воды.

— Я не отдам тебе ее просто так. — Одд снова забрал у нее влажную рубашку. — Тот, кто подберет лебединое одеяние, получит власть над самой валькирией.

— А ты хочешь власти надо мной? — Яромила посмотрела на него, насмешливо изогнув брови.

— Я хочу… — Прерывисто дыша от волнения, Одд не сводил с нее глаз. Он мог не объяснять, чего именно ему хочется. — Ты прекрасна… как богиня… Ты — истинная ландвет… ты даже больше, чем ландвет. Ты была богиней Торгерд в кольчуге и шлеме, но в образе вашей богини… Лелье, да?.. Ты прекраснее во сто крат. Сама богиня любит тебя за то, что ты даешь ей такое прекрасное земное воплощение.

— Пять лет уже даю, — ответила Яромила. Теперь наконец-то она избавилась от божественного и русалочьего духа в себе и смотрела на все происходящее обычным трезвым взглядом. — С тех пор как мне тринадцать сравнялось. Я — старшая дочь старшей дочери Любшиного рода, на мне благословение Волхова. Пять лет меня на белом коне возят и славу мне поют, и я одна из всего честного народа пять Лет велика-дня не вижу. Все поутру на Дивинец собираются солнышко ясное встречать, смотреть, как оно играет в небе, все за травами в рощи идут, песни поют, жизни радуются, а меня теми же травами в бане моют, чтобы Лелю впустить. Все за белым конем ходят, в кругу пляшут, а я сижу в темноте, с завязанными глазами, не вижу ни людей, ни солнца, только и думаю, как бы в седле удержаться. Все Волхов славят с его невестой, а я… в воду падаю. Ко дну иду и думаю: утянет, не утянет? Выплываю, плыву и думаю: отпустит, не отпустит? И так страшно, так жутко мне… ведь возьмет, если захочет, потому как по доброй воле, по уговору старинному я людьми отдана… Понимаешь ты?"

"Она подошла к Одду вплотную и положила руки ему на грудь, словно искала защиты у живого человека от того темного, стылого ужаса речной глубины, куда была обречена сходить каждое лето — год за годом.