Обольститель и куртизанка

— Джулиан… — начала Оливия, но осеклась, не зная, как продолжить фразу.

— Я готова, папа. — В дверях показалась леди Рома. Оливия ожидала, что Эрит отшатнется от нее. Ведь дочь застала его, когда он страстно обнимал любовницу.

— Карета ждет у задней двери. — Не сводя с Оливии пристального взгляда, Джулиан медленно разомкнул объятия.

Вопреки всему ее охватила горечь. Зная, что Эрит больше никогда не прикоснется к ней, она хотела продлить эти драгоценные мгновения близости. На краткий обманчивый миг она вновь почувствовала себя любимой, живой, чистой.

— Прощайте, леди Рома, — проговорила Оливия с неожиданным для самой себя сожалением.

Девушка подняла голову и улыбнулась тепло и искренне.

— Прощайте, мисс Рейнз. Благодарю вас за доброту.

— Желаю вам счастливого замужества. — Голос Оливии дрогнул, и она опустила глаза, избегая любопытного взгляда юной леди.

— Идем, Рома, — нетерпеливо бросил Эрит. Повернувшись к дверям, он пропустил дочь вперед, затем искоса посмотрел на Оливию. — Не вздумай никуда уходить. Мы еще не закончили.

— О нет, закончили, — отрезала куртизанка и, вздернув подбородок, метнула в его сторону убийственный взгляд.

— Только не в этой жизни. — И прежде чем Оливия успела возразить, Эрит повернулся и вышел стремительной походкой.

Громко хлопнула дверь. — Он ушел.

Эрит вернулся в дом на Йорк-стрит раньше, чем ожидалось, но позднее, чем следовало бы. Особняк выглядел как обычно. С бешено бьющимся сердцем, одолеваемый дурными предчувствиями, граф взбежал по лестнице на второй этаж и распахнул тяжелую дубовую дверь спальни. Комната была пуста.

Купленный Эритом алый шелковый капот, который Оливия любила надевать, лежал небрежно брошенный на кровати. На туалетном столике стояли баночки с притираниями, румянами и помадами. Эриту не потребовалось заглядывать в гардеробную: он не сомневался, что шкафы заполнены роскошными туалетами Оливии, на которые он потратил целое состояние.

Не сомневался он и в том, что Оливия его оставила. Она нередко грозилась уйти, и вот, наконец, ушла. Всему виной его необузданность. То, что Оливия оставила в доме вещи, ничего не значило. Она покинула его, обрекла на жизнь бесплодную, как пустыня.

Будь проклят его вспыльчивый, горячий нрав!

Эрита охватило сожаление, грудь пронзило ледяной иглой. Весь вечер он не переставал сокрушаться о том, что натворил, застав Рому в доме любовницы и потеряв голову от ярости. Он понимал, что нарушил хрупкое равновесие, поддерживавшее силы Оливии, оскорбил ее гордость, задел чувства. Этой отважной, удивительной женщине потребовалось огромное мужество, чтобы признаться в любви к нему. А его необдуманные слова сокрушили и уничтожили ее.