Обещания и Гранаты

— …и, честно говоря, она все время ведет себя так чопорно и корректно, а потом сегодня вечером моя сестра говорит мне, что у нее был роман? Какого черта? Моей маме даже не нравится, когда мужчины носят носки на лодыжках, потому что она говорит, что это нескромно, но она обманывала моего отца? И хочет судить меня?

Она выдыхает, и Марселин сидит в своем обычном каменном молчании, время от времени прерывая рассказ Елены.

Взявшись пальцами за ручку, я рывком распахиваю дверь, открывая мою жену, которая прислонила ноги к противоположному окну, лежа на спине и уставившись в свой телефон. Она закатывает глаза, глядя на меня с ног до головы.

— Она все еще дышит? — спрашивает она, и этот вопрос, как ножевая рана в моей груди, доказывает, что Кармен права.

Елена, наверное, не простит меня.

— Твоя мама вполне жива, — говорю я, просовывая руки ей под спину и приподнимая ровно настолько, чтобы я мог скользнуть под нее. Она ворчит, когда я делаю большую часть работы, ее тело обмякает и прижимается к моему, как только я ее отпускаю.

Вздыхая, Елена опускает руки, прижимая телефон к груди.

— Все пошло не так, как я надеялась.

Я запускаю пальцы в ее волосы, моя грудь сжимается из-за нее.

— Наверное, я виновата в том, что у меня были ожидания. — Ее голос прерывается в конце предложения, и она делает глоток воздуха, поворачиваясь так, чтобы оказаться лицом к спинке сиденья. — Твоя мама была нормальной?

— Нормальность понятие относительное, я думаю.

Елена напевает, закрывая глаза, когда ее нос касается кожаного сиденья.

— Ну, условно говоря, я думаю, что моя мать сумасшедшая.

Фыркая, я выдерживаю секунду, прежде чем ответить, щемление в моем сердце перерастает в тупую боль, во что-то, от чего я никак не могу избавиться.

Потому что я не могу перестать задаваться вопросом, что Елена должна думать обо мне.

Позже раздается стук в дверь пентхауса, который мы снимаем во время нашего пребывания в Бостоне; Елена растянулась на кровати, тяжело дыша и дергаясь в каком-то сне, поэтому я тихо выскальзываю, надеясь, что она не услышит, как я ухожу.

Когда я открываю дверь, я нисколько не удивляюсь, обнаружив Рафа, стоящего с другой стороны и курящего сигару, хотя в коридоре висит жирная табличка «НЕ КУРИТЬ».

Я думаю, что некоторые вещи действительно не меняются.

Мы стоим так несколько мгновений, просто уставившись друг на друга, пока, наконец, он не ломается первым.

Он всегда ломается первым.

— Ты не собираешься пригласить меня войти?

— Нет, — категорично отвечаю я.

Его лицо морщится, и он вынимает сигару изо рта, выпуская струю дыма в мою сторону.

— Знаешь, раньше ты уважал порядок вещей. Привык понимать, что я твой босс, а не наоборот.

— Ты не мой босс, Раф.