Шолохов. Незаконный

Шолохов до сих пор не сдал ни IV книги “Тихого Дона”, ни 2-й книги “Поднятой целины”. Он говорит, что обстановка и условия его жизни в Вёшенском районе лишили его возможности писать».

Не сдавая вовремя завершающие книги своих романов, Шолохов, по мнению Ставского, нарушал партийную дисциплину. Этот факт приравнивался к нежеланию представлять Страну Советов на международном конгрессе в Испании, куда писателя направляло Политбюро ЦК.

«Какова же Вёшенская обстановка у Шолохова? Три месяца тому назад арестован б. секретарь Вёшенского райкома ВКП(б) Луговой – самый близкий политический и личный друг Шолохова. Ранее и позднее арестована группа работников района (б. зав. РайЗО Красюков, б. пред. РИК’а Логачёв и другие) – все они обвиняются в принадлежности к контрреволюционной троцкистской организации. М. Шолохов прямо мне заявил:

– Я не верю в виновность Лугового, и если его осудят, значит, и я виноват, и меня осудят. Ведь мы вместе всё делали в районе.

Вспоминая о Луговом, он находил в нём только положительные черты; особенно восхвалял ту страсть, с которой Луговой боролся против врагов народа Шеболдаева, Ларина и их приспешников.

С большим раздражением, граничащим со злобой, говорил М. Шолохов:

– Я ещё не знаю, как передо мной обернутся нынешние работники края».

– Смотри, что делается! Гнали нас с севом, с уборкой, а сами хлеб в Базках гноят. Десятки тысяч пудов гниёт под открытым небом! – почти кричал Шолохов Ставскому. – Новые руководители нарочно это делают, чтоб свалить всё на Лугового!

На кухне, словно в такт мужу, Мария Петровна громыхала посудой.

Ставский пишет Сталину: «На другой день я проверил эти слова Шолохова. Действительно, на берегу Дона в Базках лежат (частью попревшие) около 10.000 тонн пшеницы. Только в последние дни (после дождей) был прислан брезент. Вредители из Союзхлеба арестованы.

Озлобленно говорил М. Шолохов о том, что районный работник НКВД следит за ним, собирает всяческие сплетни о нём и о его родных.

В порыве откровенности М. Шолохов сказал:

– Мне приходят в голову такие мысли, что потом самому страшно от них становится.

Я воспринял это как признание о мыслях про самоубийство.

Я в лоб спросил его, – не думал ли ты, что вокруг тебя орудуют враги в районе и что этим врагам выгодно, чтобы ты не писал? Вот ты не пишешь, – враг, значит, в какой-то мере достиг своего!»

Здесь Ставский повторно проговорил установку той эпохи: шолоховская литературная работа – дело государственной важности.

В ответ Шолохов решился – и показал Ставскому письмо Красюкова из тюрьмы. Про издевательства и пытки.

Тот спросил: Евдокимову показывал?

Шолохов отрицательно покачал головой.

– Как ты можешь, Михаил? Ты что, не доверяешь партийному руководству?

– Я вот уже Иванову доверился.