Шолохов. Незаконный

– Видел своего друга?

– А он умнее тебя, даёт показания.

– Пусть даёт, если у него есть что давать.

Луговой: «Следователь разругался, приказал встать с табуретки, начал на меня плевать, а затем харкать, как верблюд, прямо в глаза и не давал вытереться. Кричит: “Держи руки по швам, чего вытираешься?” Так я и стоял, оплёванный, до конца допроса. Вернувшись на этот раз, увидел, что спать или отдохнуть не на чем. В камере были ещё крышка от параши и веник, пришлось положить их на цементный пол и как-то спать даже в этих условиях.

Силы начали покидать меня. Кормить нас почти совсем перестали. В день давали граммов двести какого-то суррогата с половой и другими отходами и кружку воды, иногда выдавали несколько штук ржавой, полугнилой хамсы».

Красюкова тем временем переправили в Миллерово – там по-прежнему заправлял Василий Сперанский.

Допрашивали шесть суток подряд. Сутки не давали воды. Трое суток не давали есть.

Красюков ничего не подписал.

Сталин молчал и не вмешивался.

У молчания были объективные причины: он готовил выборы в Верховный Совет СССР и подбирал кандидатов. Желал иметь образцовый список депутатов: чтоб страна гордилась каждым именем. Писателей у Сталина имелось с избытком, преданных писателей – достаточно, но истинных народных любимцев – на пальцах одной руки можно пересчитать.

Просматривая списки, подаваемые Ставским, Сталин всегда останавливался на нескольких фамилиях, одна из которых – Шолохов. Он был нужен в качестве депутата, а там у них, на Дону, не пойми что происходит.

В десятых числах сентября из Москвы в станицу Вёшенскую был направлен Владимир Ставский: разобраться в ситуации на месте.

«Зачастили, – подумал Шолохов. – Ну… не самый худший гость из возможных».

Лобастый, бесстрастный Ставский не слишком располагал к душевному общению. Сев обедать, понемногу разговорились. Мария Петровна, знавшая, кто такой Ставский, поглядывала на него строго: как так, боже мой, лучшего писателя Союза дерут на части – а целый литературный генерал ничего не в состоянии сделать!

Она волновалась за ребёнка, которого вынашивала, за мужа, за сестёр, за отца, за свекровь, – за всех. За свой огромный дом. За жизнь. За станичников. Она поседела за этот год. Была на грани и едва сдерживала себя.

Ругаться она умела отлично – не хуже, чем Аксинья на Пантелея Прокофьевича.

Ставский состояние щолоховской жены заметил. Её настроение ему не понравилось.

Отчёт Ставского о поездке, написанный для Сталина, был отмечен грифом «секретно».

«В связи с тревожными сообщениями о поведении Михаила Шолохова, я побывал у него в станице Вёшенской… Шолохов не поехал в Испанию на Международный конгресс писателей. Он объясняет это “сложностью своего политического положения в Вёшенском районе”. М.