Шолохов. Незаконный

И уже медленнее, словно сразу устал, вышел.

Тело ловко вогнали в мешок.

«Хороший паренёчек. Лёгкого телосложения. А то этого, вчера… Еле выволокли».

Черновики четвёртой книги «Тихого Дона» и второй книги «Поднятой целины» были бы изъяты при обыске и затем безвозвратно утеряны.

Тройка в тот же день вынесла бы смертные приговоры Луговому, Логачёву, Красюкову.

На другой день – Владимиру Шолохову и всему его троцкистскому гнезду в Еланской школе.

И, наконец, Петру Яковлевичу Громославскому – этого давно было пора к ногтю.

В середине августа из ростовской тюрьмы Лугового перевели в новочеркасскую.

Он рассказывал: «По дороге ко мне пристал один из заключённых (видимо, переодетый работник НКВД), всё пытался провоцировать, вызывая на контрреволюционные разговоры. Он ругал Советскую власть, ЦК партии, Сталина, но поддержки в разговорах на эту тему не получил. Выдавая себя за работника “Динамо”, по лицу, телосложению видно было, что он собой представляет, – лицо полное, лоснящееся, кровь с молоком, здоровый, бодрый, жизнерадостный. Таких арестантов не бывает. Меня вначале поместили с ним в одиночку, он продолжал вести разговоры на такую же тему. Видя, что из этого ничего не выходит, меня перевели в подвальное помещение, где была настоящая одиночка – каменный мешок с одним маленьким окошечком вверху и крепкой решёткой. В камере стояла железная койка, на ней доски, соломенный матрац, подушка соломенная, простыня и какое-то одеяльце. В углу стояла параша – деревянная кадушечка с крышкой, табуретка и веник. Один раз в день, утром, парашу полагалось выносить в уборную. Тут арестант умывался, мыл парашу и возвращался в камеру. Окно всегда было открыто. При мне был меховой кожаный пиджак, куртка, кепка, рабочие яловые сапоги, галифе с лампасами, чёрная сатиновая рубашка, кисет с табаком, который мне, провожая из камеры, наполнили махоркой. Никто ничего не знал, куда меня· переводят. Деньги, часы, документы у меня отобрали при первом обыске, да и делать в тюрьме с ними нечего. Тогда же пообрезали пуговицы, забрали пряжку. Брюки, когда ходишь, приходилось держать рукой.

На второй день моего пребывания на новом месте в камеру зашёл работник НКВД, сел на табуретку и сказал: “Ты враг народа, признавайся во вражеской работе, нам всё известно”.

Я ему заявил, что мне не предъявлено никаких обвинений, нет у меня и обвинительного заключения. Он перебил меня, заявив: “Это всё будет. Ты давай рассказывай о вражеской работе”. Мне показалось, что он с неба свалился, привязывается ко мне. Неужто, подумал я, этот человек верит в какую-то мою вражескую работу, скорее, просто притворяется. Я ему сказал, что честно выполнял поручения партии и ни о какой вражеской работе не имею понятия и протестую против подобного обвинения.