Шолохов. Незаконный

22 июля написал в издательство «Московский рабочий»: «С высылкой первых частей романа запаздываю, потому что держит проклятая машинистка <…> Дама, которая управляет сией машиной, работает весьма медленно и я, по всей вероятности, пока она кончит печатать роман, успею написать другой. Серьёзно, раньше средины августа прислать не могу, т. к. перепечатано только 2 ч<асти>. Надеюсь, потерпите и не станете “выражаться” за невыполнение обещания».

В конце августа Шолохов снова был в Москве. Сначала поспешил в Госиздат: что там скажут.

Огорчили его несказанно.

Тришин пишет: «Михаил Александрович явился оттуда обескураженный. С надменной улыбкой, похохатывая, докладывает:

– Не проходит! Замахали руками, как черти на ладан: “Восхваление казачества! Идеализация казачьего быта!” И всё в этом роде. Куда ещё тащить?»

Присутствия духа он не терял, однако надежды его были совсем иными: он гонорара ждал – семья снова сидела без копейки.

Зная Шолохова, можно предположить, до каких степеней безденежья дошли они, раз он – по предложению всё того же Тришина – согласился пойти на работу: заведующим литературным отделом «Журнала крестьянской молодёжи».

И вот он ежедневно в редакции на Воздвиженке.

Жаловался в письме Марусёнку: «…сил не хватит сидеть с утра до 7 вечера на службе, читая десятки бездарных рукописей, а затем до 2–3 ночи – работать над романом с опустошённой головой…»

Тришин: «Примерно числа 20 сентября М. А. Шолохов забегает ко мне в редакцию:

– Уволишь? Думаю опять в Вёшки до новых журавлей!..»

Проработал он меньше месяца.

О причине своего решения честно сообщал жене: «Чувствую, что сил не хватит делать сразу два больших дела – писать роман и ежедневно в течение 7 ч[асов] делать адскую работу, смотреть всякую чушь, которую сотнями шлют со всех концов Союза».

Тришин: «Отставка, хоть и не слишком охотно, принимается. Мы погуляли потом по Москве. Шагая по Тверской мимо поднявшегося ввысь здания Центрального телеграфа, Шолохов, улыбаясь, заметил:

– В прошлом году в моём Огарёвом только фундамент был, а теперь, глянь, какая махина выросла!

– Вроде тебя, – говорю, – в прошлом году ещё и фундамента не было, а сегодня роман готов. Растёшь быстрее этого телеграфа!

– Ох, далеко моему роману до крыши! Ведь только первый этаж сделан, а вдруг разнесут!»

Опасения его были небезосновательны: в начавший складываться советский канон роман его никак не умещался.

Впрочем, тенденции в Советской России второй половины 1920-х наблюдались самые разные: было принято решение о публикации мемуаров белых генералов – успели выйти воспоминания Деникина и ряда других деятелей добровольческого движения.

Надо было успеть заскочить в образовавшийся зазор.