Шолохов. Незаконный

Шолохов написал в новом доме третью, финальную часть первой книги романа – вплоть до приезда Мелехова с фронта, когда, вернувшись к Листницким, он узнаёт от конюха про измену Аксиньи. Исхлестав плетью молодого барина, Григорий уходит в Татарский в родительский курень к законной жене Наталье и своему хозяйству.

Шолоховский баз появился к месту и ко времени: когда у тебя за окном ровно то же самое, что и в романе, – пишется легче и точней.

15 июня 1927 года Харлампий Ермаков был расстрелян без суда по личному распоряжению заместителя председателя ОГПУ и фактического его главы Генриха Ягоды.

В деле Ермакова фигурирует жуткий факт: «Лично зарубил 18 пленных матросов». Это не в бою пристрелить кого-нибудь. Он бессудно и страшно казнил людей. Свершённый Ермаковым кровавый самосуд подтвердили восемь свидетелей. Кроме того, в деле сказано, что, проживая в станице Вёшенской, Ермаков «вёл систематическую агитацию против советской власти, группировал вокруг себя казачество и выражал открытое недовольство Соввластью и компартией».

В разгар работы над романом случилась смерть, пожалуй, главного из прототипов Григория Мелехова, а также отдельного самостоятельного персонажа. Душа Ермакова полетела вслед книге, наполняя её сразу и мукой, и мощью.

Порой кажется, что, если б Ермакова не расстреляли – оставалась бы хоть какая-то надежда, что финал «Тихого Дона» получится иным. Может, не было бы этого мелеховского гона навстречу неизбежной смерти?

Со дня смерти Ермакова Шолохов чувствовал себя безусловно должным ему: за рассказанную судьбу, сразу давшую роману остов, за нерусские глаза с выпуклыми белками, за явленный во всей полноте яростный казачий характер. Должным так же, как и братьям Дроздовым. Как и прочим своим героям, вошедшим в роман под своими или чуть изменёнными именами. Как всем павшим, рассеянным, ушедшим на чужбину навсегда.

Зная о расстреле и о казни матросов, Шолохов всё равно дал в своём романе заклятого врага Советской власти Харлампия Ермакова как героя яркого, впечатляющего, поразительного по силе и харизме. Не побоялся, что цензор ткнёт пальцем и спросит: а кто это у вас такой? Не остепенил себя, представив, что будет, если книгу прочитает Генрих Ягода – с его, ничуть не хуже шолоховской, памятью. Тем более что единоличное убийство 18 матросов – случай далеко не рядовой даже в кромешных битвах Гражданской войны.

Мог же Шолохов изменить фамилию «Ермаков» на, скажем, «Ермолаев» – и все вопросы к нему сразу снялись бы.

Будто уверенный, что о содержании его книги узнают не только здесь, на земле, он взял и замолвил за лихого и безжалостного казачьего командира слово перед вечностью. Чтобы там, на небесах, его ни с кем не перепутали.