Империя ненависти

— Наоборот, все мои будущие блюда я хочу оттуда. Как называется заведение?

— Lolli's, — мурчит она, потом морщится."

"— Немного странное название для ресторана. Звучит как сценический образ стриптизерши.

— Что есть. — она делает паузу, затем подозрительно спрашивает. — Тебе действительно понравилась паста?

— Было неплохо. — это лучшая еда, которую я ел с тех пор, как был подростком, но ей не обязательно это знать. — Просто скажи им, чтобы у них было больше разнообразия, и я хорошо буду платить.

— Поняла.

У нее на лице вспыхивает ехидная ухмылка, и это делает ее черты более счастливыми, блестящими — почти слишком девчачьими.

С тех пор как она вернулась в мою жизнь, я был так зол, взбешен и испытал миллион других неопределенных эмоций, что не заметил, насколько она выросла.

В каком-то смысле она все та же Николь, которая заставляла всех мужчин поворачивать голову в ее сторону. Николь, которая оставляла после себя облако вишневых духов — аромат, на который парни дрочили в душевых.

Николь, которая называла всех этих жалких ублюдков мерзкими и другими красочными синонимами за то, что они даже пытались дышать рядом с ней.

Но опять же, она уже не та. Сейчас она более сдержанная, скорее интроверт, чем экстраверт.

И она в десять раз красивее, чем была одиннадцать лет назад. Ее изгибы это изгибы женщины, а лицо с возрастом стало более зрелым.

Она перестала скрывать косметикой крошечную родинку над левым уголком губ. Каждый модный журнал считает это признаком красоты, но для Николь это было нежелательным нарушением ее безупречного лица.

Но мне это всегда нравилось. Это небольшое отличие делало ее совершенно несовершенной. До этого она скрывала ее так, словно от этого зависела ее жизнь.

Прежде чем я осознаю это, я тянусь к ее лицу, к этому маленькому несовершенству, которое она наконец-то приняла.

В тот момент, когда мои пальцы соединяются с ним, она вздрагивает, ее широкие глаза встречаются с моими.

— Почему ты больше не скрываешь ее? — спрашиваю я, игнорируя ее отвращение ко мне и сдавливание в груди, которое я быстро списываю на полупьянство.

— Почему… почему ты прикасаешься ко мне?

Я тоже не знаю. Может, алкоголь, или то, как она ухмыляется, или тот факт, что она снова находится рядом со мной, хотя ей не следует этого делать.

Все кончено.

Я вычеркнул ее из своей жизни.

Я, блядь, покончил с ней.

Так почему она думает, что может снова войти и поджечь все мои барьеры?

— Ответь на вопрос, Николь. Ты начала скрывать ее, как только достигла половой зрелости. Почему ты больше этого не делаешь?

— Откуда ты вообще это знаешь?

— Я просто знаю. В последний раз, ответь на этот гребаный вопрос.

— Потому что раньше я стеснялась этого.

— Больше не стесняешься?

— Теперь мне все равно.