Начбез и его Бес

В свете того, что произошло между Маратом и Миланой, и как все это мог преподнести сыну Антон Балашов – а Марату почему-то казалось, что Антон Балашов не стал это скрывать от сына – то Артур его просто не станет слушать. А даже если бы и стал… Марат в себе не чувствовал никакого морального права что-то советовать Артуру. И у него теперь просто физической возможности присматривать за Артуром Балашовым нет. Марату бы со своей жизнью разобраться.

В итоге на работу Марат устроился туда, откуда когда-то начинал – охранником в ночной клуб. И после первого рабочего дня – точнее, рабочей ночи – придя под утро домой, когда они остались с Танзилей дома только вдвоем – Рустам в школе, Гульнара в детском саду, Марат кивнул жене в сторону кухни:

– Давай поговорим.

Она молча прошла за ним. Она молчала все это время. Молча готовила еду, молча содержала дом в порядке, молча проходила на свое место в их супружеской постели и молча засыпала. Больше не плакала. И эта тишина была невыносима. И дети тоже молчали – по сравнению с тем, сколько от них обычно бывало шума. Дети чувствовали неладное. Марат замечал встревоженные взгляды сына. А Гульнара все чаще и чаще прибегала к нему обниматься. Держа в руках маленькое тельце дочери, Марат думал: «Как?! Как я смог допустить такое? Как я позволил, чтобы страдали мои дети?!»

И опять. Все повторяется. Что бы он ни сделал, лучше не станет. Никому. Но и не делать ничего нельзя.

– Нам надо развестись.

Танзиля вздрогнула всем телом. Подняла на него взгляд и наконец-то посмотрела ему в глаза. Марату было трудно смотреть ей в глаза. Кажется, они впервые с того разговора смотрят в глаза друг другу.

– А как же дети? – тихо произнесла она.

– Детей я не брошу. Квартира останется тебе. Деньги я буду все тебе отдавать. Правда, их будет не так много, как всегда. У меня… у меня пока сложности. Нет, не переживай, голодать не будете. Но на некоторые… траты… денег пока не будет. Но я все решу. Я все решу, Зиля.

На кухне снова стало тихо. Танзиля смотрела теперь в стол. А Марат – на нее. На чистый открытый лоб, на густые темные волосы. Он, оказывается, забыл, что у Зили волосы у висков вьются."

"– Знаешь… – заговорила она тихо. Аккуратно, старательно разгладила на коленях домашнее платье. – Знаешь, я думаю, что со временем… со временем смогу простить тебя, Марат.

- Я не смогу простить себя.

Снова повисла тишина. Марат думал о том, как воспримут это дети. Что, может быть, Зиля права – и надо попробовать что-то все же сохранить. Попытаться попробовать. Ради детей.

Мать говорила, что в склеенной посуде молоко быстрее скисает.

А он так устал от лжи. Если выбирать между ложью и тишиной – пусть будет тишина. А дети…а дети не перестанут быть его детьми. И когда-нибудь, может быть, поймут.