На осколках разбитых надежд (СИ)

Потому что как иначе объяснить, что ты так путаешь разум? В тебе нет ничего от настоящей женской красоты, и все-таки ты лишаешь покоя и сбиваешь с толку…

Наверное, так действительно выглядели инквизиторы. Бездушные, жестокие, холодные, равнодушные к чужой боли и абсолютно безжалостные. Лена видела в глубине его взгляда, что он действительно сжег бы ее на костре, лишь бы избавиться от того, что называл «противоестественной тягой».

Эта мысль настолько поразила Лену своей страшной истиной, и она пропустила момент, когда могла увернуться от неожиданного прикосновения его губ к ее рту. Только сомкнула зубы, чтобы его язык не проник глубоко. Ротбауэр недавно курил, и запах табака из его рта поднял волну тошноты еще выше.

— Что же ты? — едко и зло бросил он сквозь зубы, когда на какие-то секунды, перестал терзать ее рот, жестоко сминая губами. Причиняя особую боль в месте разбитой губы. — Сейчас самое время торговаться, моя дорогая! Ты же уже знаешь, что можешь предложить… уже не в первый раз! Давай, предлагай мне! Я разрешаю тебе торговаться…

Он обхватил одной рукой талию Лены в тугое кольцо, прижимая к себе так сильно, что у нее заболели ребра. Второй поймал ее подбородок, лишая возможности увернуться от его очередного поцелуя. Толкнул на два шага в сторону, где, как она успела заметить при входе, стоял у стены кабинета кожаный диван.

Все повторялось… Как тогда, со Шнееманом. Только и большой, и маленький ее рыцари были мертвы, и уже ничем не могли помочь ей.

И снова оставалось только сжимать с силой зубы, боясь проиграть в этой схватке и стараясь не обращать внимания на боль в теле и в губах. Тогда он больно сжал пальцами ее нос, перекрывая доступ кислорода в легкие. В этот раз Лене пришлось открыть рот широко, пытаясь сделать вдох в страхе лишиться сознания и стать совершенно беспомощной под тяжестью его тела.

Язык Ротбауэра тут же скользнул в рот Лены. Позыв тошноты стал просто нестерпим и от этого невыносимого вторжения, и от смеси запахов табака и одеколона. Лена вцепилась с силой в кожу его лица и шеи, с трудом выпростав руки, и когда он с ругательством отстранился от нее, не стала сдерживаться больше.

— Грязная русская свинья! — оберштурмбаннфюрер едва успел отстраниться от нее. Только его сапоги были испачканы тем, что было когда-то куском ячменного хлеба, который был завтраком Лены, и желчью. Тут же ее левую щеку обожгла пощечина. Из-за слабости и силы удара девушка не смогла удержаться на ногах и упала на пол под крик Ротбауэра, призывающего дежурного. Вместе с тем в комнату зашел и Цоллер, тут же бросившийся уверять оберштурмбаннфюрера, что «все, что натворила эта дрянь тотчас же исправят».