На осколках разбитых надежд (СИ)

— Я не смогла, — плакала еврейка, когда Лена, оторвав от подола фартука кусок ткани, смачивала тот в теплой воде бачка унитаза и стирала кровь с ее лица. — Я призналась, что я еврейка. Не смогла… теперь все. Теперь конец… теперь убьют…

Немка же молчала и только косила на Лену, у которой почти не было следов побоев на лице, а руки-ноги были в своих суставах. Ей казалось подозрительным вид девушки, и только под вечер она переменила свое мнение. Когда настал ее черед помогать беспомощной сокамернице.

Лене казалось, что она запомнит этот день до деталей. Было жарко и душно, а небо было все также кристально чистым. Она видела кусок этого голубого неба в оконце под потолком, когда ее с помощью двух полицейских привязали к столу в операционной немецкого госпиталя и завязали рот, чтобы криками не беспокоила больных. Какая же она дура! Решила, что это будет просто осмотр, как устраивали ей когда-то год назад по прибытии в Германию. Не сбежала до операционной, шла покорно, смирившись перед очередным вторжением в ее тело чужих пальцев. Только когда увидела инструменты, разложенные заботливой рукой медсестры на столике, поняла, зачем она здесь. Но было уже слишком поздно. Что она могла сделать против двух здоровых мужчин и дородной немки-медсестры, пришедшей тем на помощь?

Усталый доктор равнодушно бросил медсестре-немке: «Девять-десять недель не меньше». Потом оглядел перепуганную Лену, наблюдающую за ним широко распахнутыми глазами-океанами ужаса, и добавил:

— Пожалуй, дайте ей морфия, сестра.

— Морфий не положено. Остовка, — напомнила медсестра, и доктор вздохнул раздраженно, недовольный этим возражением.

— Слишком малый вес. Еще умрет тут на столе от шока, и господин гауптман будет недоволен. Дайте ей морфий, сестра.

Где ты? Ты здесь? Будь со мной рядом, Рихард. Не оставь меня… Помоги мне…

Бесполезное мычание из-под кляпа. Мольба, обращенная к голубому небу, которое виднелось краешком в окне. Перед тем, как погрузить в черноту, из которой Лена потом выплывала с таким трудом в камере, с явным нежеланием покидать другой мир."

"— Давай же… открой глаза… Святая Мария, сколько крови! Дай мне еще кусок ткани, Рина! Или одеяло… им оно все равно уже ни к черту!

В мире, подаренном ей морфием, а затем жаром, пожирающим ее тело, Лена танцевала с Рихардом под знакомые звуки танго, отчего у нее так и кружилась голова. А может, кровь бурлила вовсе не от резких поворотов, а от запаха Рихарда и сладости кожи его шеи, к которой она иногда прикасалась губами.