Моя гениальная подруга

Замечая Лилу издалека, я разворачивалась и делала несколько шагов в обратном направлении, но потом не выдерживала и шла к ней, будто навстречу судьбе.

Входя в огромное здание школы, грязно-серое и облупленное, и выходя из него, я всегда смотрела на мальчишек. Смотрела так пристально, что они, чувствуя мой взгляд, тоже начинали на меня пялиться. Смотрела на одноклассников: некоторые все еще ходили в коротких штанах, другие – в бриджах или длинных брюках. Смотрела на старших, лицеистов – эти почти все носили пиджаки и галстуки и никогда не надевали пальто, показывая всем и прежде всего себе, что холод им нипочем: волосы ежиком, белые выбритые затылки. Они мне нравились больше, но я согласилась бы и на поклонника из пятого класса гимназии, лишь бы он ходил в длинных брюках.

Как-то раз мое внимание привлек один худой парень с темными взъерошенными волосами и развинченной походкой; его лицо показалось мне очень красивым и смутно знакомым. «Сколько же ему лет? – думала я. – Шестнадцать? Семнадцать?» Я присмотрелась к нему хорошенько, и у меня замерло сердце: это был Нино Сарраторе, сын Донато Сарраторе, железнодорожника-поэта. Он рассеянно посмотрел в мою сторону, но не узнал меня. Пиджак, вытертый на локтях и узкий в плечах, поношенные брюки, разбитые ботинки. В его облике не было ни намека на богатство, каким кичился Стефано или братья Солара. Очевидно было, что, хоть его отец и написал книгу, они до сих пор не разбогатели.

Меня смутила эта неожиданная встреча. Сначала я хотела сразу рассказать о ней Лиле – повод был прекрасный, – но потом передумала. Скажи я ей, она непременно захотела бы на него взглянуть и попросила бы взять ее с собой в школу. Чем это закончилось бы, я уже знала. Нино не заметил меня, не признал в толстой и прыщавой четырнадцатилетней девице худенькую светловолосую девочку из начальной школы, но Лилу он узнал бы сразу и влюбился бы в нее с первого взгляда. Я решила, что сохраню образ Нино Сарраторе для себя и буду вспоминать, как он, опустив голову, неровной походкой бредет из школы и сворачивает на корсо Гарибальди. С того дня я и в школу ходила только ради того, чтобы его встретить или хотя посмотреть на него.

Осень пролетела. Однажды утром меня спросили по «Энеиде», это был первый раз, когда меня вызвали к доске. Профессор Джераче, мужчина лет шестидесяти, ленивый, вечно громко зевавший, разразился смехом, когда я вместо «ора́кул» произнесла «ораку́л». Он решил, что я не знаю, что это значит, что было не так, – просто я жила в мире, в котором таких слов не употребляли. Смеялись все, особенно Джино, сидевший с Альфонсо за первой партой. Я почувствовала себя униженной. Через несколько дней нам задали первую домашнюю контрольную по латыни.