Моя гениальная подруга

Она все глубже погружалась в эти проблемы, ее увлеченность начинала напоминать одержимость; складывалось впечатление, что в поисках непротиворечивой версии картины мира она уже не владела собой; подозреваю, что скудную информацию, полученную от Паскуале, она пыталась дополнить сведениями из книг, которые брала в библиотеке. Фашизм, нацизм, война, союзники, монархия, республика в ее рассказах приобретали черты конкретных улиц, домов и лиц. Дон Акилле и черный рынок, коммунист Пелузо, дед Солара, связанный с Каморрой, папаша Солара – Сильвио – фашист, как и его сыновья Марчелло и Микеле, ее собственный отец сапожник Фернандо, мой отец – все без исключения были, по ее мнению, повинны в самых страшных грехах, одни – закоренелые преступники, другие – их молчаливые сообщники, и все как один продались за жалкий грош. Они на пару с Паскуале загнали меня в свой ужасный мир, из которого не было выхода.

Паскуале теперь все больше помалкивал, сраженный способностью Лилы связывать между собой факты в единую неразрывную цепь. Я часто видела их вместе, но если раньше она слушала его, то теперь он ее. «Он влюблен в нее, – думала я. – Лила тоже в него влюбится, они поженятся и так и будут вести разговоры о политике, у них родятся дети, и тоже будут говорить о политике». Когда начались занятия, я, хоть и горевала, что у меня не остается времени на Лилу, в то же время надеялась, что избавлюсь от бесконечного обсуждения преступлений одних и подлого бездействия других, тех, кого мы знали и любили, от всеобщего – вместе с ней, Паскуале, Рино и мной – погружения в эту кровавую кашу.

18Два года в гимназии дались мне куда труднее двух лет в средней школе. Мой класс, насчитывавший сорок два ученика, был смешанным – большая редкость для той поры. Девочек было очень мало, и я никого из них не знала. Джильола, хотя и хвасталась, что тоже собирается в гимназию и непременно сядет за одну парту со мной, в конце концов решила, что должна помогать отцу, и пошла работать в кондитерскую «Солара». Из мальчишек я знала только Альфонсо и Джино, но они трусливо сели за первую парту и сделали вид, что знать меня не знают. В классе постоянно стояла душная вонь: кисло пахло потом, немытыми ногами и страхом.

Первые месяцы новой школьной жизни я ни с кем не обмолвилась ни словом; сидела молча, подпирая рукой прыщавый лоб или подбородок. Мне досталось место на задней парте, откуда почти не было видно ни преподавателя, ни написанного на доске; соседка по парте не знала, как меня зовут, а я не знала, как зовут ее. Благодаря учительнице Оливьеро я обзавелась всеми необходимыми учебниками, пусть потрепанными и грязными.