Дневник моего исчезновения

Грудь сдавило от напряжения, нос течет, но я не снижаю скорость, не оборачиваюсь. Я смертельно боюсь, что человек из окна меня догонит. Повалит в снег и сожмет шею своими бледными пальцами.

Но никто за мной не гонится. Никто не хватает меня за плечо. Никто не дышит мне в затылок. Никто не мешает мне завести мопед и уехать.

Здесь только я, лес, темнота и снег, который продолжает бесшумно падать на домик Берит.

Малин

Я гляжу в переднее окно. Отмечаю, что почти забыла, какие темные здесь ночи.

Как в гробу.

К тому же идет снег, а в снег видимость почти нулевая, так что мне приходится вести машину медленно и крайне осторожно.

Добравшись наконец до дома, вижу, что лампочка над входной дверью перегорела. Напоминаю себе купить завтра лампочек. Рагнхильд была права, говоря, что дому нужен присмотр. А ввернуть пару ламп – на это даже я способна, хотя ремонтник из меня никудышный. Я, наверно, в этом смысле самый бесталанный житель на памяти Урмберга.

Когда живешь в деревне, нужно, чтобы руки у тебя росли из правильного места.

Это не место для лодырей, не способных даже гвоздь прибить. Деревья падают, дороги заносит снегом, машины ломаются посреди леса, электричество отрубается во время бури.

Все это требует от местных жителей особых умений.

Еще здесь не приветствуется нытье. Здесь нельзя жаловаться и говорить, что где-то жизнь лучше, чем здесь, например, в Стокгольме. Особенно в Стокгольме. И даже если ты на самом деле так думаешь, самым умным будет держать язык за зубами. Иначе глазом не моргнешь, как окажешься изгоем. И это точно, как точно то, что все стокгольмцы вернутся домой в конце августа, а ты останешься.

Мама стоит у печки. Ее короткая приземистая фигурка совсем не похожа на мою. Когда я была маленькой, мы шутили, что родители, должно быть, украли меня у троллей в лесу, потому что мы совсем не похожи.

В кухне пахнет лосиным рагу, фырчащим на плите. В руках у мамы бокал вина.

– Привет, – говорит она, ставит бокал на стол и неожиданно стискивает меня в объятьях. У меня даже дыхание перехватывает.

Да, мама словно создана для деревни.

Сильная, жилистая, довольная жизнью. По крайней мере, своей – за меня она по-прежнему переживает до смерти. Главным образом, потому что я работаю в полиции. До нее так и не дошло, что моя работа в Катринехольме состоит по большей части из разговоров с пьяницами, допросов карманников и написания рапортов. Может, поэтому я так обрадовалась, получив предложение поучаствовать в настоящем расследовании.

Наконец что-то интересное: тяжкое преступление, убийство, возможность найти преступника и призвать к ответственности.

Да еще и в самом немыслимом из всех возможных мест – в Урмберге.