Мое жестокое счастье, или Принцессы тоже плачут

 – Понимаете – не могу закрыть дело, слишком много улик, свидетели…

Мазей смотрел на него с ненавистью. Если бы мог, вцепился бы мокрому от ужаса и переживаний Коваленко в глотку, но понимал, что этим только усугубит и без того незавидное положение Маргариты.

– Я могу только помочь уменьшить срок, – продолжал прокурор, дрожащей рукой поднося к сигарете зажигалку. – Можно ведь доказать самооборону… Получит минималку, возможно – условно… Тем более что раньше ни приводов, ни вообще контактов с органами не имела… Поймите, Иван Николаевич, это все, чем я могу вам помочь в создавшейся ситуации…

Иван смерил прокурора тяжелым взглядом, шумно выдохнул и зло предупредил, направляясь к двери:

– Смотри, Коваленко, – если что не так пойдет… Я такую тебе рекламу устрою в прессе и по телевидению – переплюнешь порноактеров!

Он добился разрешения на свидание с Маргаритой и поехал в СИЗО. Когда перепуганную, маленькую и жалкую девушку ввели в зал для свиданий и усадили перед стеклянной перегородкой, Иван тяжело вздохнул и взял трубку переговорного устройства:

– Рита… только не плачь, моя хорошая… Все будет нормально, ты только не раскисай, ладно? Это закончится, поверь мне. Я тебя не брошу, девочка, обещаю. Главное, держись.

Маргарита плакала, закрыв лицо ладонями, и Мазей постучал костяшками пальцев в стекло. Она подняла опухшие глаза, и Иван прижал к стеклу ладонь. Девушка нерешительно протянула руку и тоже прижала к перегородке со своей стороны.

– Не плачь, – повторил Иван, которому и самому хотелось выть от бессилия и жалости к несчастной девчонке. – Я буду тебя ждать.

Ей дали три года колонии общего режима. После оглашения приговора Маргарита бессильно опустилась на скамью в зарешеченной клетке и заплакала жалко и тоскливо, как брошенный щенок. Рванувшегося к ней Ивана отстранили охранники, а конвоир защелкнул наручники на похудевших Риткиных запястьях.

– Ничего не бойся! – крикнул Иван, и она кивнула, выходя из зала суда вместе с конвоирами.

Мазей беспробудно пил почти месяц, приезжал к Григорию и Алене в любое время суток, не считаясь с тем, что в доме маленькие дети. Вид его опухшего от постоянной пьянки лица приводил Григория в бешенство, и однажды Грачев не выдержал, велел Боксеру и двоим охранникам связать совершенно невменяемого Ивана и запереть в гостевой комнате.

С раннего утра дом огласился бранью и воплями – Мазей страдал от жутчайшего похмелья и невозможности поправить здоровье при помощи стакана водки. Григорий на коляске въехал в комнату, где на койке корчился спеленутый, как младенец, Ванька, долго смотрел на беснующегося друга, а потом тихо и спокойно сказал:

– Может, ты уже прекратишь истерику?

– А-а! Гриха!.. мать твою! – проскрежетал зубами Иван, пытаясь вырваться из пут.