Мне не стыдно

Мой мир, в котором Сергей Мишин ненавидел меня лютой ненавистью все пять лет обучения, обрушился, как карточный домик.

И я не знала, что сказать.

— Я… давай чай попьём? — шепнула я, и он, вздохнув, наконец отпустил моё лицо из своих ладоней.

— Конечно, Ромашка. Вафельный торт достать?

— Да…

* * *После этого разговора между ними что-то изменилось. Сергей никак не мог подобрать этому названия, но так или иначе, дальнейшая беседа не клеилась. Они молча пили чай, и Мишин, как ни старался, не мог поймать взгляд Ромашки. Она спряталась, закрылась, о чём-то думая.

А Сергей…

Он ведь старался не вспоминать тот позорный день. Позорный не для Риты, хотя она, конечно, считала иначе. Позорный для него.

Им тогда повезло. Для своего дурацкого розыгрыша Мишин выбрал отдалённую аудиторию, находящуюся у выхода из института, в пристройке. Иначе кто-нибудь наверняка бы услышал, как визжала Рита. А так никто не услышал. И не увидел, чем всё закончилось.

Сергей тогда безумно испугался. Он не сразу понял, почему Ромашка трясётся и плачет, уже не сопротивляясь, и отчего под ногами лужа. А когда понял…

Было так стыдно. Смертельно стыдно. Ему никогда в жизни так стыдно не было, как в тот день.

Выпустив из аудитории плачущую Риту, Мишин всё вытер бумажными салфетками из туалета, выбросил их в мусорку, и пошёл домой в состоянии полнейшего шока. На следующий день Ромашка не пришла в институт, и ещё через день, и ещё… Сергей уже начинал волноваться, когда она явилась. Хотел извиниться, но Рита смотрела на него с таким презрением и так шарахалась, что передумал.

Дурак был. Наверное, никогда себя ругать не перестанет…

Но что-то в нём тогда перемкнуло, и больше Мишин над ней не издевался. Правда, и до выпуска им оставалось примерно полгода…

До конца дня они с Ромашкой почти не разговаривали. Сергей уткнулся в планшет, Рита — в книжку, так и просидели в тишине друг напротив друга. Перед сном опять попили чай, потом по очереди умылись, выключили свет и легли спать.

Вагон качался, по потолку бегали тени, гулко дул кондиционер. И Мишин вдруг подумал о том, что у темноты есть странное свойство придавать смелости, когда хочешь о чём-либо спросить. Глупая иллюзия…

— Знаешь, после того дня я думал, что ты не вернёшься в институт, — сказал он тихо, и услышал, как Ромашка вздохнула.

— Я бы и не вернулась, если бы была обычной девочкой.

— В смысле? Ты имеешь в виду свою… э-э-э… вундеркиндность?

— Нет. Совсем не её. Да и… не было её никогда, вундеркиндности этой.

— Как… не было? — удивился Сергей, и Ромашка усмехнулась.

— Вот так. Я, конечно, была способной девочкой, и очень усидчивой. Но до вундеркинда мне далеко. Просто моя мать… она всегда хотела сделать из меня такого вот вундеркинда, и натаскивала, как могла. А я и не сопротивлялась.