Мистика

  Ничего, привыкну…

   Коля познакомился с соседями.  Однажды купил бутылку дорогого коньяка и поставил меня в известность, что идет наладить контакт с мужской частью:

-  Нужно, Ален,  посмотрю, что там за мужик.  За домом потребуется присмотр, хотя бы визуальный.

-  У нас сигнализация.

-  Независимо, родная, мало ли?  Слишком хороший получился дом.

   Вернулся через час с  поблескивающими антрацитом глазами, сгреб меня в охапку и сел в кресло возле манежа, в котором копошилась Аня.  Я притихла у него на руках, разнежилась, но быстро пришла в себя от внезапно заданного вопроса:

-  Почему ты позвонила мне, Алена?  Что случилось… такого?  Тебе же пришлось ломать себя. У тебя был такой голос – отчаянный…  в глубине. Что тогда случилось?

-  Просто вдруг поняла.  Прошла по новому дому и поняла, что без тебя в нем пусто, - сказала я правду.

   Но было еще кое-что, о чем я не рискнула  рассказать.  Про Ваню мы не вспоминали вообще, эта тема негласно была принята за табу.  Но он держал ее в уме, не совсем, может, еще доверяя мне или что-то подозревая… или же просто чуял, как зверь –  не знаю.  Но спросить решился только в подпитии, когда алкоголь ослабил контроль, и наружу выплыло больное - то, что тревожило.

   Я ответила – искренне и правдиво и он ощутимо расслабился. Мягко поднял  мое лицо и поцеловал – властно, собственнически, все сильнее и жестче вбирая мои губы, раскрывая их языком и тяжело пропуская воздух через нос.  Я в такие моменты, как правило, не дышала вообще.  Сейчас было приятно, но в нирвану не сорвало.

    Я чувствовала пусть и небольшую, но вину - не могла рассказать ему, что мне тогда приснился Ваня.  Не пришел, а именно приснился.  Он не был бестелесным призраком из Черного леса и  душой без пристанища тоже уже не был.  Поэтому просто снился таким, как я его помнила – все в том же комбезе и сапогах.  Держал в одной руке шлемофон, а второй протягивал мне небольшой листок желтоватой бумаги.  Я не помнила, как брала его, но текст стоял перед глазами – это была похоронка на Дружанина Николая Григорьевича…

   Кол под сердце и отсутствие воздуха в легких – это еще слабо сказано.  Я тогда ощущала все происходящее  настоящей реальностью. Я в тот миг жила этой похоронкой!   Отпечатанные на  старинной машинке буквы рвали сердце в ошметки,  оно плакало кровью – по ним обоим.   Вскинувшись в диком, неописуемом ужасе, я бросилась умываться холодной водой.  Судорожно шептала, хватая воду из-под крана губами и почти захлебываясь ею:

-  Куда вода – туда сон, куда вода – туда сон, куда вода…

   Посидела, подумала…   успокоилась.  Сделала логичный вывод, что сама дура.  Зачем запрограммировала себя с вечера, настроилась? Ну вот и…  получи фашист гранату.