Вершина мира

Джангира уделал? Да. Он и Кениньша сдал мусорам. И через кого теперь дела делать? Сдал и подвёл всё так, что ему шарабан отстрелили. Ну давайте подождём, пока он всех нас отымеет и мусорам отдаст. Мы этого хотим? Нет. Не хотим же, братья?

Все качают головами. Сергач отхлёбывает из кружки и облизывает с губ пену.

— И, наконец, он про меня что сказал? Что я легашам стучу? Ну давай, хорёк, — обращает-таки он на меня свой мутный взгляд. — Буробь дальше. На глотку решил взять? На понт? Чё, язык в очко спрятал? Так мы тебе прочистим щас и то, и другое. Всё? Отзвонился? За слова ответ надо держать, али не слыхал такое правило?

— Кончать его да и все дела, — говорит Парашютист, вскользь глянув на меня и переключая внимание на воблу.

— Кончать! — возвышают свои голоса присутствующие. — Кончай его Цвет!

Цвет глотает всё это молча.

— Решать, конечно, тебе — продолжает Сергач, — но, как видишь, все уважаемые люди города меня поддерживают.

Он мерзко ухмыляется и снова отпивает из кружки. Цвет ничего не говорит и поднимается из-за стола.

— Смотри, не здесь только, — усмехается Пеша. — Там, за угляркой у меня «бойня» подготовлена, всё плёнкой закрыто. Ну, ты понял, да? И чтобы здесь тело не оставляли. Вывези куда-нибудь по-тихому. А плёнку сожги. И всё будет абгемахт.

Какой-то неожиданный поворот. У меня даже опора под ногами становится неустойчивой. Это какого хрена вообще? И как так быстро всё изменилось, что из тявкающего шакала Сергач вдруг превратился в грозного Шерхана?

То есть выходит, Куренков ничего Цвету не передал? Никаких доказательств? А может, это Цвет передумал и не пошёл на встречу? Или сходил и передумал уже после встречи? Боюсь, спросить об этом возможности не будет.

Альберт, похоже, заранее знал, чем всё обернётся, раз так резко себя повёл. А у Платоныча чуйка, что надо. Надо к нему прислушиваться повнимательнее в другой раз. Ага… С того света что ли прислушиваться? Ладно, зато, узнаю, будет ли дана ещё одна жизнь… Но, вообще-то не смешно… Нихрена не смешно.

Сердце моментально разгоняется а мозг судорожно соображает, что предпринять. Так-так-так… Кровь приливает к голове, и в ушах раздаётся колокольный звон. Почти погребальный. Набат…

Цвет скользит по мне пустым, холодным и совершенно безразличным взглядом. Как у той гиены из зоопарка. Безразличный холодный огонь. Всё равно ты сдохнешь, как бы говорит она, а я приду и сожру твои кишки…

— Топор, — коротко бросает Цвет и достаёт пистолет.

На его зов появляются мои конвоиры, те что привезли сюда. Они тоже со стволами. Твою же мамочку! С голыми руками на пулю-дуру не попрёшь! Мля… И встали грамотно, не скаканёшь на них. Но на «бойне» скакать будет поздно… И здесь никак.