Вершина мира

Та же самая «шестёрка», на которой я уже ездил, стоит у подъезда, и с теми же самыми шестёрками. И мы снова едем на другой берег, но не к Цвету. Выехав из города, мы едем вдоль реки и минут через пятнадцать сворачиваем в сторону деревни Журавли.

— Цвет сказал, — оборачивается ко мне водитель, — чтобы ты пасть вообще не разевал, сидел молча. Вкурил?

Проехав мимо дачных домиков, водитель направляет машину к самому краю деревни. Мы подъезжаем к большому кирпичному дому и останавливаемся у металлических ворот. Он коротко сигналит. Ворота приоткрываются и в образовавшуюся щель выглядывает обритая голова. Потом она втягивается обратно, и через мгновение ворота раскрываются. Мы въезжаем во двор, покрытый протаявшим почерневшим снегом.

Интересно, чей дом? Красный кирпич и примитивные архитектурные излишества намекают на стиль «Цыганский барон», бардак во дворе укрепляет меня в этой мысли. Мы выходим из машины и идём в… баню, ну куда же ещё. Из трубы идёт чёрный угольный дым. Да и пахнет горящим углём.

Проходим предбанник и попадаем в довольно просторную комнату с деревянным столом и лавками. Стены бревенчатые, янтарно-жёлтого цвета. Здесь довольно жарко и влажно. За столом сидят распаренные мужики в простынях. Точно древнеримские патриции в тогах.

Я замечал, кстати, рассматривая бюсты римских деятелей, что часто рожи у них, как у наших уголовников. Так что сходство было бы полным, если бы не брёвна стен, большие пивные кружки на столе и сухая изломанная и изодранная вобла. И ещё наколки, покрывающие тела. Они явно не латинского происхождения.

Во главе стола сидит Пеша Богданович, справа и слева от него другие урки. Я знаю только одного из них, Парашютиста. Рожи у всех красные, распаренные, с бисером испарины. Пахнет прелой берёзовой листвой и кислым пивом.

Умеет Миша Шуфутинский атмосферу сделать. Его хриплый голос скоблит душу, придаёт тревоги и неуюта…

С другой стороны стола, напротив Сергача сидит Паша Цвет. Он единственный здесь, кроме меня, разумеется, не в простыне. На нём спортивный костюм. Лицо злое. На меня не смотрит. Собственно, на меня никто не смотрит, все взгляды обращены на Цвета.

Мои конвоиры, доставив меня, удаляются в предбанник.

— Паша, — важно говорит Сергач, — ты вор уважаемый и авторитетный. Никто из здесь сидящих с этим спорить не будет.

Урки подтверждают его слова кивками голов.

— Но, — продолжает Пеша, — человек ты молодой, увлекающийся разной шнягой. Тебя смутить — раз плюнуть. Никто тебя не обвиняет, что ты не разглядел этого крысёныша. Так что просто прислушайся к старшим и опытным корешам, не менее авторитетным, между прочим, чем ты. Он молодого Джагу сдал? Сдал. Каху с Рыжим сдал? Сдал. Киргиза подставил? Подставил и тоже сдал. Алика, нашего дружбана развёл? Развёл.