Миндаль

Зато перед окном поблескивала серебристым светом металлическая перечница из нержавейки. На ее изогнутой поверхности, как в широкоугольном объективе, отражался весь интерьер пиццерии, в самом центре которого было мое лицо: все в синяках, ссадинах и кровоподтеках, как у боксера после неудачного матча. Гон тоже смотрел на мое отражение. Наши взгляды встретились на перечнице.

— Ну и рожа у тебя!

— Тебе спасибо.

— Думаешь, буду перед тобой извиняться?

— Будешь или не будешь — мне все равно.

— Зачем же тогда просил оставить нас вдвоем?

— Твой отец болтал слишком много. А я хотел побыть в тишине.

От этих слов Гон снова хмыкнул: такой звук бывает, когда смех хотят скрыть кашлем.

— Слышал, тебя выпороли. — Я не знал, с чего начать, поэтому сказал первое, что пришло в голову. Видимо, это была не совсем удачная тема для затравки беседы. Зрачки у Гона тут же гневно расширились.

— От кого слышал?

— От твоего отца. Он сам мне рассказал.

— Захлопни пасть, урод! У меня нет отца!

— Даже если тебе это не нравится, он твоим отцом быть не перестанет.

— Я тебе говорю, пасть закрой, гнида! А не то совсем урою! — Гон в ярости схватил перечницу и сжал ее с такой силой, что аж ногти побелели.

— Что, здесь тоже хочешь разборки устроить?

— А почему бы и нет?

— Да нет, я просто спросил. Хотелось бы заранее узнать, чтоб я тоже мог подготовиться."

"Похоже, Гон успокоился: он придвинул стоящий на столе стакан с колой к себе. Снова послышалось бульканье. Я вслед за ним тоже начал пускать пузырьки. Гон отрезал себе пиццы, откусил кусок — раз-два, раз-два, — четыре раза пожевал, проглотил, после чего — «кхак!» — коротко откашлялся. Я повторил все то же самое: отрезал, укусил, четыре раза чавкнул и в конце сделал «кхак!».

Гон бросил на меня недовольный взгляд: он наконец заметил, что я его копирую.

— Дебил, — пробормотал Гон.

— Дебил, — повторил я.

Гон подергал туда-сюда губами, убедился, что я его зеркалю. Тогда он начал корчить рожи и бубнить что попало, типа «пицца», «говно», «сортир» или «сдохни». А я все повторял за ним, как попугай или как шут в балагане. Я даже вдохи и выдохи делал под счет, чтобы было ровно столько же, как у него.

Наша странная игра с передразниванием затягивалась, и Гону она начала надоедать. Он уже перестал улыбаться, и теперь ему требовалось больше времени, чтобы придумать очередную затейливую гримасу или жест. Мне же было все равно, и когда он в задумчивости шевелил бровями или выдувал ртом «пы-пы-пы», я все повторял за ним, вплоть до малейшего движения. Мое непрерывное обезьянничанье, видимо, мешало, сбивая его с креативной волны.

— Прекращай уже, — проворчал он.

Но я не прекратил, лишь снова отозвался эхом:

— Прекращай уже.

— Прекращай, блядь.

— Прекращай, блядь.