Миндаль

Самое раннее, что мог вспомнить Гон из детства, — какое-то незнакомое место, вокруг чужие люди трещат на странном языке. Он сам понятия не имел, как и почему там оказался. Помнил только, что всегда было много народу, шума, гама и суеты. Он жил у пожилой пары приезжих китайцев, осевших в трущобах Тэрим-дона[28]. Они называли его Цзэ Яном. Несколько лет подряд он вообще не покидал их дом. Поэтому-то никто и не мог установить его местонахождение по горячим следам.

Как-то раз к ним с проверкой нагрянула миграционная служба, и старики китайцы куда-то пропали. Гон сначала помыкался-помыкался по чужим домам, но в конце концов очутился в детском приюте. Все считали, что он родной внук тех китайцев. Те назад в Китай не вернулись, иных сведений об их местонахождении не было, так что выяснить, кем же являются родители ребенка, тоже не представлялось возможным.

Гон провел некоторое время в приюте, но потом его взяла к себе одна бездетная пара. Теперь его стали называть Тон Гу. Условия в этой семье были не очень хорошими: когда через два года у них родился собственный ребенок, они отказались от Гона. Ему пришлось снова вернуться в приют, где он стал устраивать всякие безобразия.

В результате у него начались приводы в полицию, даже несколько раз забирали в исправительные центры для несовершеннолетних. Вот в одном из таких центров с романтическим названием «Надежда» он и придумал себе имя Гон.

— А иероглифами оно записывается?

— Не-а. Я в такие сложности не вникаю. Просто в голову пришло, и все, — сказал Гон и ухмыльнулся.

Вот такой вот он и был. Я тоже считал, что имя Гон ему подходит больше, чем Цзэ Ян, Тон Гу или Ли Су. Оно прямо такое… очень «гоновское»."

"За драку у котельной Гона отстранили от школы на неделю. Не знаю, чем бы все тогда закончилось, но кто-то, видимо, все-таки сообщил учителям, и те подоспели вовремя. Профессора Юна вызвали в школу, где у него был крайне неприятный разговор с моим официальным опекуном доктором Симом. Доктор Сим тихо, но очень зло сказал, что сильно жалеет, что с самого начала не запретил профессору обращаться ко мне с какими-то просьбами. Кроме того, со стороны школы тоже было вынесено предупреждение о том, что если Гон в дальнейшем не изменит свое поведение, то им ничего не останется, как поставить вопрос о переводе его в другую школу. Профессор стоял и слушал все это с поникшей головой.

Пару дней спустя мы с Гоном сидели за одним столиком в пиццерии. Его глаза уже не горели таким раскаленным пламенем, как раньше. Возможно, потому что рядом находился отец.

Только потом я узнал, что, когда профессору сообщили о выходке Гона, он впервые поднял на него руку.