Миндаль

— Ты издеваешься, что ли, придурок?

— Ты издеваешься, что ли, придурок?

Гон замолчал и принялся барабанить пальцами по столу. Едва я застучал, он тут же прекратил. Молча, без единого слова, начал сверлить меня взглядом. Я сделал так же.

— Послушай…

— Послушай…

— Если я сейчас стол переверну и все тарелки поразбиваю, ты тоже так сделаешь?

— Если я сейчас стол переверну и все тарелки поразбиваю, ты тоже так сделаешь?

— И если я осколками от тарелок здесь всех попишу, ты, сука, тоже так сумеешь, а?

— И если я осколками от тарелок здесь всех попишу, ты, сука, тоже так сумеешь, а?

— Ладно.

— Ладно.

— Но знай, это ты начал.

— Но знай, это ты начал.

— Если очканешь и не повторишь, то ты — хуйло последнее.

— Если очканешь и не повторишь, то ты — хуйло…

Я еще не успел закончить, как Гон смахнул всю еду на пол, стукнул по столу кулаком и принялся изрыгать на людей потоки брани:

— А вы чё вылупились, дебилы? Вкусно? Вкусно, я спрашиваю? Жрите, суки, до отвала! — после чего начал швырять во все стороны пиццу и бутылочки с соусами. Женщине напротив кусок пиццы шлепнулся прямо на ноги, а ребенку рядом вообще забрызгало соусом волосы.

— Ну, что ж ты теперь за мной не повторяешь? А, придурок? — задыхаясь от гнева, заорал на меня Гон. — Ты ж это начал! Чё не продолжаешь?

К нему подбежал официант, уговаривал прекратить, что-то лепетал про то, что так делать нельзя, но угомонить дебошира было невозможно: Гон замахнулся и на официанта. Кое-кто из посетителей снимал происходящее на телефон, работники же пиццерии принялись куда-то звонить.

— Давай, козлина, делай как я! — снова закричал мне Гон, но я к тому моменту уже был на улице и набирал профессора Юна.

Профессор появился еще до того, как пошли гудки соединения. Он, должно быть, предполагал, что может что-то случиться, поэтому на всякий случай далеко не отходил, прохаживался поблизости. Я остался снаружи и наблюдал за скандалом через окно. Я видел, как профессор кинулся в ресторан. Я видел со спины, как дернулись его плечи и как он своей ручищей снова и снова бьет Гона по лицу: раз, другой, третий. И как потом схватил его двумя руками за волосы и начал трясти с такой силой, что, казалось, голова оторвется. Больше смотреть я не стал: было уже неинтересно. Просто развернулся и ушел.

Я был по-прежнему голоден, так как почти ничего не успел съесть. В закусочной возле метро я съел миску удона[29] и поехал к маме в больницу. Мама, как обычно, была погружена в тихий сон. С кровати свисал катетер, отсоединившийся от мочеприемника, и желтые капли мочи падали прямо на пол. Я позвал медсестру и попросил навести порядок.

Сам же решил заняться внешним видом мамы. Кожа на ее лице была очень засаленной. Если бы она могла увидеть себя в зеркале, пришла бы в ужас.