Миллионщик

Реки, каналы, протоки пересекали его во всех направлениях, отражая в своих темных зеркалах строгое, серое небо и величественные фасады зданий. Над водой висела легкая, сырая дымка, придавая городу какую-то таинственную, немного призрачную красоту. И люди были другими, не такими, как в провинции или даже в Москве: более строгими, сдержанными. На улицах было много военных: офицеры в идеально отглаженных мундирах, юнкера, солдаты гвардейских полков. Много чиновников в форменных вицмундирах, спешащих по своим делам с портфелями под мышкой. Дамы были одеты элегантно, но не так кричаще, как московские купчихи. Во всем чувствовалась близость двора, власти, строгого, иерархического порядка и сильное влияние Европы.

— Ой-вэй, Курила, — прошептал Изя, с восхищением и страхом вертя головой. — Таки это не город, это какая-то казарма! Все ходят строем, все по струнке! Не то что у нас в Одессе!

Мы сняли несколько номеров в дорогой гостинице на Невском, недалеко от Аничкова моста. Из окна открывался вид на проспект, на бесконечный поток экипажей, на знаменитых коней Клодта, вздымающихся на дыбы.

Я стоял у окна и смотрел на этот город. На его строгую, холодную, завораживающую красоту, на шпили Адмиралтейства и Петропавловской крепости, пронзающие серое небо. Здесь, в этих серых гранитных стенах, билось сердце огромной, могучей империи. Здесь, в кабинетах Зимнего дворца и министерств, решались судьбы миллионов.

Первые несколько дней в Петербурге мы посвятили обустройству и разведке. Я бродил по городу, впитывая его строгую, холодную атмосферу, изучал его, намечал цели. Изя, в свою очередь, наводил справки, обрастал нужными знакомствами в купеческих и биржевых кругах.

Главной нашей целью был Сибирский комитет — высшее государственное учреждение, ведавшее всеми делами огромной сибирской территории, от Урала до Тихого океана. Именно здесь, в его недрах, будет решаться судьба моего прошения.

Комитет располагался в одном из монументальных зданий на Сенатской площади, рядом с Адмиралтейством. Я пришел туда, одетый в свой лучший костюм, с увесистым портфелем, в котором лежали бумаги, подготовленные стряпчим Верещагиной в Кяхте. В приемной, обставленной казенной мебелью, меня встретил пожилой усатый чиновник с усталыми, безразличными глазами.

Я протянул ему рекомендательные письма от сенатора Глебова и генерала Арсеньева. При виде этих имен чиновник оживился, стал суетлив и подобострастен.

— Господин Тарановский! Весьма, весьма рад! Чем могу служить?

— Я хотел бы подать прошение об отводе земель под золотые прииски в Восточной Сибири, — сказал я.

— Похвально, сударь, похвально! — закивал он. — Освоение Сибири — дело государственной важности! Извольте ваши бумаги."

"Я передал ему папку.