Меч ислама

— Разве я не познал его вероломство? Разве у меня нет причины? Как еще я могу к нему относиться? Не он ли нарушил слово, данное мне, а также моему отцу, которого (и я всегда буду в этом винить себя) я предал и который вынужден был бежать, что повлекло его смерть?

— Но это было делом рук Фрегозо.

— Без Андреа Дориа Фрегозо — ничто. Они беспомощны. Сделать Оттавиано дожем! И замечательным дожем. Бог свидетель. Чума здесь, в Генуе, а этот Фрегозо, достойнейший ставленник Дориа, в панике бежал, забыв о долге и спасая свою шкуру.

Хозяйка успокаивающе похлопала его по руке.

— Я понимаю. Но… — она заколебалась, потом продолжала, едва ли не со страстью: — Ах, но ведь это означает, что вы сделали месть целью своей жизни! Однако это — слишком черное чувство, чтобы носить его в сердце. Что-то вроде чумы, разъедающей душу.

Просперо не был сентиментален, но страстный тон женщины взволновал его. Однако он лишь вздохнул и задумчиво ответил:

— Это — мой долг. Долг перед моим родом, члены которого находятся в изгнании.

— Потому что они боролись против французов. Если те будут побеждены, ваши родные вернутся. Неужели и тогда примирение невозможно?

— Примирение? — Он почувствовал, как к лицу приливает кровь, но сдержал себя и только покачал головой. — Сначала необходимо искупление.

Женщина посмотрела ему в глаза, и он увидел, как серьезно ее милое овальное лицо, как печальны глаза под пушистыми бровями.

— Монна Джанна, мои заботы не должны угнетать вас. Я считаю их пустячными.

Но Просперо в тот же миг понял, что это неправда. Разговор разрушил грезы, пробудил воспоминания о забытом прошлом и тревогу за будущее. Теперь Просперо снова здоров и не имеет права праздно сидеть в этом доме. Долг императорского офицера повелевал ему быть в Неаполе, с принцем Оранским. Отступничество Дориа от Франции и уход его флота служили подтверждением тому, что принцу будет необходим флотоводец. А сыновний долг предписывал Просперо навестить и успокоить мать, которая сейчас находилась во Флоренции.

Наутро он сообщил о своем решении монне Джанне. И добавил совершенно искренне, а вовсе не для красного словца:

— Я чувствую себя так, словно должен разделить свои душу и тело!

Джанна не сразу ответила ему. После короткого молчания она взяла лютню, лежавшую рядом, и, как только струны затрепетали под ее длинными пальцами, тихо запела.

Испытывая сразу и очарование, и изумление, и восторг, и благоговение, сидел Просперо, слушая песню, которую сочинил, когда кровь его уже была заражена чумой, песню, которая зародилась в нем при первом взгляде на эту женщину.

Последняя строка тихо замерла на ее губах:

— Con i ginnochi chini a tua beltade23. Лютня умолкла.

— Всего лишь два слова, — сказала она.