Машина страха

Но он все равно ответил:

– Полагаю, смерть Иртемьевой и поступок Сверчкова связаны…

– Бурцов воду мутит?

Ванзаров не выразил согласия.

– На это вроде бы указывают следы: пули ушли в потолок кабинета, – ответил он.

– Так и знал! – И Лебедев легонько двинул кулаком по лабораторной столешнице. Колбы и пробирки жалобно звякнули. – Не может без подлости. Устроил провокацию, а мальчишка ловко врет…

– Вашему аргументу недостает логического звена, – сказал Ванзаров, глядя в окно, за которым плескалась речка Фонтанка и темнел Инженерный замок.

Спрашивать не следовало «какого еще звена?». Лебедев знал, что у Ванзарова сейчас куда лучший собеседник – он сам. И не ошибся.

– Сверчков наивен: на спиритическом сеансе спрашивал, кто убил мадам Иртемьеву. Согласится на что угодно. Но зачем Бурцову провокация? Чего он добивается? При этом Сверчков не умеет врать совсем, а про выстрелы у него получается великолепно.

– Да, задачка, – ответил Аполлон Григорьевич, чувствуя, что организм требует «Слезу жандарма». – Что нам скажет на это психологика?

Ванзаров соскочил со стола и отряхнул сюртук.

– Человеческие поступки всегда направлены на удовлетворение желаний, – ответил он. – Такая простая истина, что ее тяжело разглядеть.

Лебедеву не хотелось разглядывать свои поступки. Ничего интересного. А про поездки к актрисам и так понятно.

– И что вы будете делать, друг мой?

– Остается запросить невидимые силы, кого они считают убийцей мадам Иртемьевой. Ну, или ее саму. Как повезет…

Опять Лебедев не мог разобрать – над ним изящно подтрунивают или в самом деле Ванзаров сошел с ума.

– Может, лучше эксгумация? – предложил он.

– Разрешение господин Иртемьев не даст.

– Почему?

– Он может спросить свою жену на спиритическом сеансе, кто ее убил. Но ведь не спрашивает…

Аполлон Григорьев хмыкнул и полез за «Слезой жандарма». Чтобы смыть привкус спиритизма из души. Ванзаров нехотя отказался. Входить в общение с неведомыми силами лучше с ясной головой.

24

Гостиная преобразилась. Мягкую мебель сдвинули к стенам, середину занял раздвижной стол, на котором лежал бумажный лист с алфавитом, а над ним торчал подсвечник на одну свечу. Одиннадцать стульев расставили вокруг. В углу комнаты на чайном столике красовался самовар с пузатым чайником, горкой чашек, печеньем, розетками с вареньем и шербетом. Шторы плотно задернули. Бюст Вольтера возвышался на своем шатком пьедестале.

Погорельский не отпускал Ванзарова от себя с того момента, как принял у него в прихожей пальто. Его любезность не имела границ и чрезвычайно мешала. В первую очередь доктор подвел вновь прибывшего к хозяйке дома. Афина Иртемьева оказалась стройной, хрупкой, невысокой барышней, довольно застенчивой.