Майор и волшебница

Тем более что, как я убедился, глянув в бинокль, один «Хорьх» выгорел дочиста, а во втором только стекла повылетали, а это уже было интересно, в таких вот «Хорьхах» попадаются разные любопытные документы, да и кто-то из особо везучих пассажиров мог уцелеть…

«Богу войны», конечно, честь и почет, но заканчивать бой (правда, язык не поворачивался назвать это «боем», скорее уж сокрушительным блицкригом) всегда приходится «царице полей»… В уши словно ваты натолкали, не жалея, и я дернул Кардашова за рукав гимнастерки, выразительным жестом, скрестив руки в запястьях, приказал прекратить огонь. Он побежал вдоль орудий, так же, жестами, отдавая приказ своим батарейцам…

Пушки умолкли. Слух помаленьку возвращался. Мои пехотинцы не стреляли, а вот со стороны немцев послышалось несколько пулеметных и автоматных очередей – не особенно длинных, неуверенных каких-то, такое впечатление, выпущенных чисто машинально: из пулемета на таком расстоянии еще могли достать, а вот из автомата и пытаться нечего…

Я дал красную ракету, справа и слева заработали моторы. «Студебеккеры» с пехотой понеслись вдоль автобана к пожарищам, держась метрах в двухстах от них. Вот они остановились цепочками, я видел в бинокль, как из них выскакивают солдаты и тут же залегают, как вытаскивают из кузовов «максимы», как грузовики отъезжают, как проносятся все мои бронесилы и, рассредоточившись, отрезают фрицам дорогу к отступлению. Броня и люди замкнули немцев в надежный, глухой «мешок», а потом открыли плотный огонь из всего, что нашлось. Какой-то ухарь даже выпустил по ним два трофейных фаустпатрона – надо полагать, исключительно для морального воздействия. Один влепился в борт и без того качественно пылавшего бронетранспортера, а второй вообще разорвался метрах в десяти перед залегшими немцами.

Они сначала пытались отвечать – кто-то явно ими командовал, кто-то из командиров уцелел, но огонь становился все слабее и слабее: и потому, что их становилось все меньше, и оттого, что с патронами надо полагать, было небогато. Да и их командир должен был осознавать свое совершенно безнадежное положение…

Небо уже помаленечку серело, звезды тускнели, и луна, явственно побелевшая, клонилась к горизонту. Слух ко мне почти совершенно вернулся, и я вдруг понял, что происходит, – немцы перестали стрелять. Совсем. Догадываясь, что это означает, я выпустил две зеленые ракеты – приказ своим прекратить огонь. Ну, они постепенно и прекратили. Настала прямо-таки оглушительная, звенящая тишина. Как-то вяло догорала подбитая немецкая техника, и легонький восточный ветерок уносил на равнину ставший жидковатым дым и крупные хлопья копоти.