Близкие люди

Как, черт побери, она намеревается выносить его общество целое лето?!

«Впрочем, — поправила она себя, усаживаясь в прокуренную и сотрясаемую припадочной дрожью „Волгу“, — выносить мне ничего не придется. Он будет приходить, а я в ту же секунду уходить. Эта дурацкая запеканка была в нашей общей жизни в первый и последний раз. А мальчик очень славный. Добрый, запуганный и неустроенный мальчик. Мы будем с ним дружить».

«Волга» еще немного потряслась на месте, потом все-таки пересилила свой почтенный возраст, дрогнула ржавым телом и покатила со двора.

Водитель, уже довольно давно сидевший в своей щегольской иностранной машине, проводил ее глазами.

Так-так.

Значит, наступили перемены. Да еще какие! Из дома почтенного схимника в полночь на такси уезжает девица, и никому об этом ничего не известно. Это не правильно. Это нужно исправить. И прежде всего разобраться, откуда она взялась, эта девица, и какую роль будет играть в намечавшейся маленькой — или большой, там видно будет — жизненной драме Павла Степанова.

Нет, вечер не зря прошел. Не зря, не зря…

Прежде всего следует позвонить и поделиться наблюдениями. И узнать, как давно это продолжается.

«Ах, Степан, Степан, зачем же ты девушку-то втравил в собственную и даже некоторым образом абсолютно личную драму?.. Напрасно втравил, совершенно напрасно. И жить-то тебе осталось всего ничего, а ты такие сложности создаешь окружающим! Впрочем, — тут водитель усмехнулся, — тонкостью мышления Павел Степанов никогда не отличался».

* * *

Он знал это давно.

Он знал это с самого начала, и звонок Степана ничего к этому знанию не добавил — ему и так все было ясно.

Вот только что теперь делать, он не знал. Он, черт побери, совершенно не мог себе представить, что он должен делать дальше.

Тупица, ублюдок, сукин сын!..

Он допустил, чтобы об этом узнал Степан. Он ничего не предпринял и допустил, чтобы Степан в конце концов обо всем узнал.

Слизняк, подонок!..

— Вадик, — сказала жена тихо, — о чем ты думаешь? Что с тобой, Вадик?

Всю дорогу от тещиной квартиры она не разговаривала с ним, потому что он посмел явиться к одру в очередной раз помиравшей мамочки три часа спустя после того, как поступил первый сигнал о помощи. Он даже выключил телефон, чтобы жена не могла ему позвонить, а это был ужасный проступок, требовавший принципиального осуждения и сурового наказания, каковые немедленно воспоследовали.

Жена перестала разговаривать, и ее чудные грустные серые глаза то и дело наполнялись слезами, которые неспешно стекали по бледным щекам, и она осторожно и любовно промокала их снежно-белым носовым платком.

— Но…

Впервые в жизни Чернову было наплевать на ее слезы, обиды и молчание. Ему было наплевать так явно, что даже она моментально поняла это.