Близкие люди

— Паш, сядь, я тебя умоляю, — попросил Чернов раздраженно, — что ты время тянешь, ей-богу!

Степан остановился на полдороге и резко сел, но не на свое место, а на стул у двери — всегдашнее место застенчивого Петровича, которому «в креслах» было неуютно.

— Ну?

— Муркинскую тетрадку из твоего сейфа я попер, — сказал Чернов с таким вызовом, как будто ожидал, что его признание будет встречено аплодисментами, а бестолковая аудитория молчит. — Я сразу решил ее упереть, как только мы ее нашли, а ты мне все время мешал. Я думал, ты ее на столе оставишь, а ты ее в сейф запер.

— Что ж ты мне по башке, не дал? — спросил Степан. — Как Муркину?

— Паш, ты что, — спросил Чернов, помедлив, — в самом деле считаешь, что Муркина я укокошил?

Даже самому себе Павел Степанов не мог ответить на этот вопрос. Поэтому он сказал то, что ему давно было известно:"

"— Ты вернулся в офис с Профсоюзной в семь часов. Это ты рассчитал точно. В это время народ домой валит, и внизу, на выходе, даже толпа собирается, я раз в нее попал, когда рано уезжал. Никто и внимания не обратил, что ты вернулся, потому что ты… свой, а охранникам не до тебя было. До восьми ты просидел на лестнице, где дверь на чердак. Туда никто никогда не поднимается.

— До девяти, — поправил Чернов, глядя на Степана во все глаза, — на лестнице я просидел до девяти.

— Ну, значит, до девяти, — согласился Степан, — потом ты спустился — в коридорах уже не было никого, — отнес в сортир дымовую шашку, положил ее на унитаз и стал ждать, когда сработает тревога. Тревога сработала, ты из сортира вышел, дошел до нашей двери, открыл ее, зашел в кабинет, открыл сейф, взял тетрадку и ушел тем же порядком на лестничную площадку, пока все самозабвенно унитаз тушили. Ну что ты выставился на меня, Черный?

— Откуда ты знаешь? Ты что, знал с самого начала?

— Не с самого, — сказал Степан грубо, — но знал. Только зачем ты в кабинете курить вздумал, Черный? Чего тебе приспичило? Да ладно курить, но ты еще окурок по рассеянности в пепельнице потушил! Ты что, себя не помнил, Черный?

— Ка…какой окурок?

— Да такой окурок! Обыкновенный, твою мать, окурок. От сигареты. Ты когда тетрадку брал, курил зачем? На лестнице не накурился?

Чернов молчал. Вид у него был растерянный.

Степану хотелось его ударить.

— Раз ты воровать собирался, зачем ты курил, а, придурок?! Пепельница малахитовая, твоя, между прочим! Ты ее припер откуда-то и сказал, что это для почетных гостей! Не помнишь?!

— При чем тут пепельница, Паша?!

— А при том, что когда ее Петрович взял, в ней один-единственный окурок болтался! Твой окурок, Черный! Кроме тебя, «Честерфилд» у нас никто не курит! А в восемь уборщицы все убрали.