Близкие люди

 — Черный, стой!! Звони в администрацию, пусть они сами как хотят разбираются со своими жителями! Скажи, что у нас весь график на… пошел и что мы их заставим неустойку платить! Слышишь?! И особенно не миндальничай, я потом сам позвоню и всех, кого надо, задобрю! Да, скажи, что ты сию минуту звонишь в передачу «Человек и закон», что у тебя там продюсер знакомый и что они через полчаса здесь будут, понял?

— Понял! — издалека проорал Чернов и поскакал к конторке.

— Ну что ж, — сам себе сказал Павел Андреевич Степанов, — если враг не сдается, его уничтожают. — И вышел «в народ», за хлипкую заградительную сетку. Охрана бросилась было за ним, но решительный Павел Андреевич остановил ее, приказав оставаться по ту сторону линии обороны.

Леонид Гаврилин вещал, стоя на ячеистом железном ящике из-под молочных бутылок, наполовину ушедшем в песок. В руках у него был алюминиевый мегафон, и он почему-то напомнил Степану пионервожатого советских времен, призывающего пионеров стоять кучнее.

«Пионеры» и так стояли довольно кучно, так что «вожатому» приходилось вещать прямо в запрокинутые к нему физиономии.

Впрочем, особенного энтузиазма собравшиеся не проявляли, это Степан заметил сразу. Кучка подростков у самой сетки вяло покуривала и обсуждала какие-то вчерашние приключения, употребляя в основном три ключевых слова. Даже Степан, привыкший общаться с работягами, подивился скудости «великого и могучего». Мужики в телогрейках — почему они вечно в телогрейках, когда на улице почти двадцать?! — сидели на корточках, глядя прямо перед собой, в какую-то неведомую точку пространства.

Шумели одни бабки с плакатиками.

Грузовик с панелями фырчал в отдалении Его водитель, высунувшийся из окна почти до пояса, смотрел на происходящее с искренним интересом.

Не чувствуя ничего, кроме раздражения и досады, Степан протопал прямо к ящику из-под молочных бутылок и решительно взял Леонида Гаврилина за тощее запястье, держащее алюминиевый рупор.

Леонид Гаврилин дернулся и скосил на Степана испуганные, налитые кровью глаза.

— Погоди, браток, — попросил Степан душевно, — дай я скажу. А ты потом продолжишь.

Леонид Гаврилин что-то протестующе пискнул, как будто икнул, но рупор опустил и руку попытался выдернуть, однако Степан держал крепко.

— Вот что, дорогие граждане и старушки, — начал он решительно. От этих неизвестно откуда взявшихся «граждан и старушек» ему неожиданно стало весело, как студенту, который проваливается на экзамене и уже знает, что непременно провалится, а потому терять ему все равно нечего. — Вы можете стоять тут хоть до послезавтра, если вас милиция не разгонит, а она вас как пить дать разгонит, потому что митинг у вас несанкционированный и отвечать за него никому неохота.