Бесконечность любви, бесконечность печали.

Кто они? Как выяснилось, мы с Мартином ничего о тебе не знали, - сокрушенно покачала она головой. - Ты их любил? Ой, надо добавить дров в камин! - тут же подсказала она, как бы дав ему время обдумать ответ.

Пауза, во время которой он ворошил угли, подбрасывал дрова, пришлась кстати. Закрыв дверцу, Вадим какое-то время понаблюдал за пламенем, принявшимся жадно лизать сухое дерево, затем сел на пол, подтянул к себе колени и, глядя в огонь, наконец ответил:

-      Любил. Первую - очень давно. Вторую... Вторую люблю и сейчас... Несколько месяцев назад я встретил женщину, с который хотел бы прожить всю жизнь. Но не судьба, - произнес он едва слышно.

И столько неприкрытой боли прозвучало в его словах, что Хиль да даже растерялась. Встав с кресла, она опустилась на пол рядом с Вадимом, обняла, склонила его голову себе на плечо, погладила, по коротко стриженным волосам, посмотрела на озаренное яркими сполохами лицо и вспомнила, как когда-то в минуты душевных травм точно так же жалела и успокаивала сына.

«Бедный мой мальчик! - Хильда не в силах была справиться с поистине материнской жалостью. - Плачь, родной, плачь, - заметила она слезу на его сомкнутых ресницах. - Слезы очищают и смывают боль. Мы все, мальчики и девочки, приходим в этот мир с открытым сердцем, с нежной, беззащитной душой. Вот только нам, девочкам, плакать позволено, а мальчикам - нет. Воспитываем сыновей под лозунгами «мужчина должен быть сильным», «плакать нельзя», «надо учиться терпеть боль, скрывать чувства», - размышляла она, продолжая поглаживать его по голове. - Оттого и покрываются наши сыночки толстой корой, как дерево... А ведь сломай неосторожно веточку, задень кору - там все нежное, беззащитное, живое... И плачет от боли...»

-      Расскажи мне об этих женщинах, - вновь тихо повторила она спустя время. - Как их звали?"

"-      Первую звали Валерия. Хотя почему звали? - сделав вид, будто что-то попало в глаза, Вадим коснулся ресниц тыльной стороной ладони. - Ее и сейчас так зовут. Вторая - Катя... - подняв голову, он подул на ресницы и вдруг...

Будто где-то внутри сорвалась прочная задвижка, не позволявшая ранее выплеснуть то, что не давало душе покоя. И если поначалу он говорил короткими, отрывистыми фразами, то постепенно его исповедь наполнилась отступлениями: что чувствовал, на что надеялся, как жил и живет, когда понял, что потерял любовь навсегда, и возврата к прошлому нет. Как нет и будущего: все мечты и фантазии - не про него.

Ни с кем и никогда в жизни Вадим так не откровенничал. Родным и близким ведь не все можно рассказать. Особенно матери: гут же спроецирует его боль на себя, и столько будет волнений и переживаний, что только добавит страданий ему. Именно такой мамой и была Нина Георгиевна, будто связанная с сыном невидимой пуповиной.