Любимая учительница

И я тут же сорвалась с места, не выдерживая больше напряжения.

— Куда? — срезал меня тихий бас Давида.

Я, избегая смотреть на него, пробормотала про туалет и выскочила, пока не поймал.

Торопливо дошла до кабинки, открыла воду опустила ладони в холод и от души шлепнула себя по щекам.

Приди, приди в себя, дура! Приди уже в себя! Нельзя так! Так реагировать, так думать, так подставляться! Ладно, в этот раз это был не мой студент! Но это же просто повезло!

Вся эта встреча тут, в кафе, была ошибкой! Я ничего не выяснила, кроме того, что не могу противостоять их власти над собой, но это и так был секрет полишинеля. Ничего не решила. Ничего не поняла. Только то, что любой наш контакт приводит к катастрофе, к урагану, и, в итоге, приведет к моей гибели.

Я не могу с ними говорить без того, чтоб не думать каждую секунду о сексе! И это хе-ро-во! Вот именно так, Татьяна Викторовна, учительница русской литературы!

Тут дверь, которую я не закрыла, распахнулась, и в небольшом предбаннике стало невероятно тесно. Что, собственно, вообще не удивительно, учитывая, что рост Давида явно выше ста девяноста сантиметров, а вес точно больше ста десяти килограмм. И все это сейчас заключено в маленьком пространстве предбанника туалета. Вместе со мной. И не надо смотреть в глаза, чтоб понять, что ему здесь надо. А я посмотрела.

И утонула без возможности всплытия.

Последняя мысль, перед тем, как меня затянуло в омут, была: ""Попала ты, Таня"".

Глава 28

Давид щелкнул замком, отгораживая нас от всего остального мира, и склонился, шумно вдыхая запах моей кожи."

"— Дав… Давид, ты что, Давид, ты с ума… — торопливо забормотала я, упираясь ладонями в широченную грудь, и не в силах оторвать взгляда от его чернущих дьявольских глаз, в которых сейчас был порок, было отчетливое отражение его мыслей, представление того, что произойдет, что он со мной сделает. Непременно сделает, и никто его не остановит.

И я не остановлю.

Потому что ноги уже подогнулись, а губы, хоть и произносят всю эту ненужную совершенно ерунду, уговаривают остановиться, потому что это стыдно, это неправильно, и сейчас зайдут, и увидят, и нельзя же так, ну что ты, ну что ты делаешь… И аххх!

Я еле осознавала, что уже давно ноги мои не касаются пола, что Давид легко, без какого либо напряжения держит меня на весу, одной рукой подхватив под попу, и платье мое трикотажное, очень плотное, скрывающее все изгибы, давно сбилось на талии, колготки поехали стрелками по всей длине, частью зацепившись за клепки джинсов, частью разодранные грубыми пальцами. Давид смотрел все это время мне в глаза, молча, не реагируя на слова, мольбы, уговоры. И во взгляде его была темень непроглядная.