Любимая учительница

Ага… Явно, не больше, чем я…

Давид не сводил с нас с Глебом взгляда, дымил кальяном, лицо его было непроницаемо, как у восточного Будды. Но в глазах… Ох, е-мое! В глазах был ад кромешный. Смесь всего на свете. Желания, похоти даже, отчаяния, откровения, и, где-то на самом дне, опасения… Он не был настолько уверен в себе, как хотел предстать передо мной. Он переживал. Что не сможет объяснить, не получится донести мысль. Поэтому и говорил более активный и языкастый Глеб. Но Давид оставался главным. И в этой ситуации тоже. Отдавая инициативу другу, он в любой момент был готов подхватить, исправить, выровнять. Как готовый к прыжку тигр.

— Тань, помнишь в самом начале, когда я… Ну… Поцеловал тебя в кабинете?

Конечно, как не помнить…

— Так вот. Ты мне понравилась. Ну, ты мне сразу понравилась, если честно, а потом все сильнее и сильнее… Ну, ты в курсе… Я тогда, перед этим, с Давой поговорил. И он, оказывается, тоже…

Короче, Дава правильно сказал, мы с ним — братья. Его семья меня приняла, моя семья его приняла. И мы никогда не ссорились из-за женщин. Вкусы разные. Да и не цеплял никто особенно. До тебя.

Мне опять стало жарко. Сухие пальцы Глеба мягко и обманчиво аккуратно скользили по моей ладони, вроде бы успокаивающим релаксирующим движением, а на деле, добиваясь совершенно противоположного эффекта.

Я внимательно слушала, смотрела, пытаясь уловить фальшь, потому что недоверчивость моя, культивируемая всю сознательную жизнь, не давала возможности просто так, спокойно пропустить мысль о том, что меня вот так вот запросто могут захотеть такие парни. Нет, сама ситуация не вызывала сомнений. Хотят. Еще как хотят. Еле терпят, чтоб не кинуться. Смотрят так, словно уже имеют. Опять. Во взглядах кинохроникой прошлые наши ночи и острое обещание новых. И это заводит, настолько отзываясь во всем теле, что я избегаю смотреть в глаза, опять опасаясь нарваться, увидеть подтверждение своим мыслям, своим воспоминаниям, разделить нечаянно эти стыдные, сладкие мгновения с теми, кто их подарил, опасаясь в этот раз окончательно потерять голову, не выстоять, топя теперь уже с головой всех троих. Потому что моя выдержка, похоже, здесь единственный стопор.

И это невозможно заводит. И это невозможно приятно и греет самолюбие в том числе.

Но это совершенно не проясняет ситуации.

И вопрос все равно оставался открытым. Почему я? Почему?

Глава 27

— Таня, ты слышала тогда наш разговор… — Глеб кинул взгляд на Давида, тот едва заметно поморщился, маска восточного господина дрогнула. — И мы тогда в самом деле сыграли… Ты прости нас за это. Это мальчишество, глупость… Но мы не думали, что все так серьезно будет."

"— Ты выиграл? — я усмехнулась, вспомнив ситуацию в кабинете на следующий день.