Обольститель и куртизанка

Черт побери, как ему только удалось все так безнадежно запутать?

— Можно мне объяснить, почему я оставил тебя и Уильяма с Селией? — заговорил Эрит. Рома больше не проявляла враждебности, но граф не знал, сколько продлится затишье. Какая злая ирония! Прославленный дипломат не знает, как умилостивить одну разгневанную, обиженную юную девушку. — Не потому, что я вас не любил.

— Почему вы вдруг стали таким милым? — недоверчиво поинтересовалась Рома.

Эрит невольно улыбнулся. Подозрительность дочери напомнила ему настороженность Оливии.

— Потому что я твой отец и хочу, чтобы ты почувствовала мою любовь.

Эти тихие слова отозвались болью в сердце Эрита. Великий Боже, если это так, вся его жизнь не стоит ни гроша!

Как горько думать, что Рома больше не верит ему. Эрит знал, что дочь вправе упрекнуть его в бесчувственности. Его бегство она приняла за проявление равнодушия. Но беда в том, что не равнодушие, а невыносимая боль гнала его прочь от семьи. Боль утраты, невозможность забыть…

Рома испытующе взглянула на отца и сняла шляпу. Темные волосы, выбившись из гладкой прически, упали на щеки, еще не утратившие детской округлости.

— Прежде у вас не возникало желания поговорить со мной.

— Я, надеялся, что ты позволишь мне хотя бы объяснить.

— К чему забивать себе этим голову? Вы все равно скоро уедете. А я, так или иначе, выхожу замуж. У меня своя жизнь.

— И отец не вызывает у тебя даже легкого любопытства?

— Уже нет. Теперь мне приходится заботиться о других вещах. Вы не так уж важны для меня.

Рома лгала, это было ясно им обоим. Ее гладкая белоснежная кожа покрылась румянцем.

— Что ж, тогда, умоляю, прояви немного женского терпения и выслушай, что я скажу.

Эрит опасался, что дочь огрызнется, ведь ей и без того пришлось терпеть слишком долго, но Рома лишь посмотрела на него своими убийственно голубыми глазами и кивнула.

— Ну, раз вы так хотите. — Потом, не сдержавшись, добавила: — Хотя я не вижу в этом особого прока.

— Исповедь облегчает душу, — кисло хмыкнул Эрит. — Возможно, это поможет не тебе, а мне.

Рома не улыбнулась, но граф видел, что она внимательно слушает. Приглушенное цоканье лошадиных копыт, шорох палой листвы, тихое бряцание сбруи и отдаленное щебетание птиц понемногу успокаивали Эрита, бушевавшая в нем буря немного поутихла.

— Знаешь, ты очень похожа на мать, — тихо произнес он. — У тебя, ее глаза, ее волосы, улыбка; иногда мне кажется, я вижу перед собой ожившую Джоанну.

— Знаю. Тетя Селия постоянно говорит мне об этом. К тому же я видела свадебный портрет.

— С первого же мгновения, как я увидел ее в «Олмаке», она покорила мое сердце. Тогда она была моложе, чем ты сейчас. Ей едва исполнилось семнадцать. А мне восемнадцать.