Обольститель и куртизанка

Семья Джоанны, как и моя, благосклонно смотрела на наш союз, нам не пришлось преодолевать ни сословные, ни финансовые препятствия, мы принадлежали к одному кругу. Мы были молоды, пугающе невинны и безумно влюблены. Никто не возражал, чтобы мы поженились так скоро, как только позволят приличия. — Эрит умолк, захваченный воспоминаниями о том первом восхитительном полете любви, когда они с Джоанной с жадным любопытством узнавали друг друга.

Рома настороженно, но с интересом разглядывала отца.

— Не могу себе представить, что вы когда-то были в том же возрасте, что и я.

Граф коротко рассмеялся.

Недоверие в голосе девушки позабавило Эрита, несмотря на серьезный тон разговора. Когда-то граф и сам испытывал сходные чувства по отношению к родителям. Он даже сказал нечто подобное отцу, когда настаивал на скорейшем браке с девушкой, которой (он знал это с первого мгновения) суждено было стать любовью всей его жизни. Возможно, тогда он был молод, но умел слушать голос сердца. Лучше, чем когда-либо потом.

— Мы прожили вместе почти четыре года и произвели на свет двоих детей, желанных и обожаемых.

Должно быть, Рома резко дернула за узду, потому что лошадь ее недовольно фыркнула, вскинув голову. Эрит ждал, что девушка начнет возражать и спорить, но та предпочла промолчать. Рома с жадностью ловила каждое слово отца, но что она чувствовала, Эрит не знал. И снова его охватила горечь: дочь была для него незнакомкой.

— Когда умерла твоя мама, я хотел умереть вместе с ней. Во многом так и произошло. Селия предложила позаботиться о вас с Уильямом. Все вокруг убеждали меня, что так будет лучше.

— А вы хотели сбежать.

— Да, я хотел сбежать. — Как объяснить девочке ее возраста, что такое мертвящая, иссушающая скорбь? Горе, уродующее душу. Эгоистичное. Всепоглощающее. Эрит не мог находиться в одном доме с детьми, потому что они были живы, а его возлюбленная мертва. Он понимал, что должен сказать дочери всю постыдную правду. — Я поступил как трус.

Рома устремила на него неподвижный взгляд, выражение которого граф до конца не понял. В ее глазах читалось осуждение, и, видит Бог, он его заслужил. Но вместе с тем в них светились искорки понимания.

— Вам было всего двадцать два. На четыре года больше, чем мне сейчас.

— Я был молод. Но это не оправдание, возраст не искупает моей вины.

— Нет, но немного облегчает понимание.

Рома не собиралась прощать отца. Его малодушие и безразличие к детям были чудовищны. Эрит сомневался, что заслуживает прощения.

— Я рада, что мы поговорили, — тихо обронила Рома, когда они вышли из-за деревьев на залитую солнцем поляну.

Услышав это короткое, почти неохотное признание, Эрит едва не задохнулся от счастья.