Кричи громче

В медицинском центре видел ее только издали, когда нас сопровождали по коридору на МРТ. Обернулся, она тоже обернулась. Необъяснимый обмен взглядами между нами произошел.

«Чтобы здесь ни произошло, никто об этом не узнает. Никто и никогда».

Озноб по телу. И потом еще на томографии единственная отличительная пометка «нарушение сердечного ритма»."

"– Слышишь меня? Ярослав? Ну, почему ты молчишь? – мама снова плачет.

Не устала? Столько слез пролила в больнице. Это при том, что перед разговором с полицейскими попросил ее выйти. Нельзя маме всего знать. Для нее сочинил лайтовую версию.

Изображение мельтешит перед глазами черно-белыми полосами.

Пустые глаза. Кадры видеозаписей. Кровь. Ошметки плоти.

Снова и снова моргаю, чтобы смахнуть морок.

– Я устал, – лучшая отмазка сейчас, пользуюсь.

– Ни стыда, ни совести… – выдыхает мама слишком мягко, чтобы принять за возмущения.

Она ругает, но по-своему. Знаю. Скучал по этому.

Потом я обязательно все оценю и все наверстаю. Сейчас слишком много эмоций промотал, не все еще вышли.

– Сережа, почему ты молчишь? – подключает отца. – Сынке своему ничего сказать не хочешь?

Сглатывая, инстинктивно волком смотрю. Я не злюсь и вину свою осознаю. Просто защищаюсь.

– Выйди, Ника, – отзывается он. Мама, конечно же, не сразу подчиняется. Когда такое было? Смотрит на него неодобрительно. Тогда приказ повторяется в более жесткой форме: – Я сказал, выйди.

Прежде чем покинуть кухню, мама меня обнимает. Господи, хватит меня обнимать…

– Я люблю тебя. Я с тобой, – все это я сегодня сто раз слышал.

Да все слышали. Мама не пытается быть тихой и этим частенько провоцирует конфуз. Я ее тоже люблю. Просто после всего, что принес с собой из бункера, ее навязчивая забота давит, а не помогает.

Какими-то скупыми фразами возвращаю ей признание, чтобы не вздумала снова плакать. Чем быстрее успокоятся они, тем быстрее приду в норму я.

Оставшись с отцом наедине, стою неподвижно и, не отрывая взгляда, напряженно наблюдаю за тем, как он подходит ближе.

– Присядь, – не повышая голос, умеет так говорить, что поджилки трясутся.

Видели бы меня сейчас пацаны из состава, уржались бы на хрен…

Подтягивая стул, сажусь на него верхом. Батя, зеркаля мою типа небрежную позу, делает в точности то же самое.

Впивается взглядом. Знаю, если лупанет, будет больно. И стыдно. Потому что я, совершеннолетний половозрелый здоровяк, заслужил отцовского ремня.

Все стерплю. По хрен на медали и живущее внутри меня агрессивное зверье.

Он – мой отец. Он – мировой мужик. Если я и уважаю кого-то настолько же сильно, то только папу Тита.

Я виноват. Подвел их обоих.

Папа все не спешит начинать разговор. Смотрит в упор. А мне от одного взгляда сдохнуть хочется. Хоть и не показываю. Типа больно борзый.