Дважды коронован

 – Тут ваты совсем нет, пусто, как на такой перине спать? – Затем осмотрел несколько матрасов. – Лучше на голых досках спать, чем на такой байде... А почему тоска здесь? Почему телевизора нет? В Петрах есть, в Бутырке есть, а здесь нет... Я понимаю, тут не Москва, но мы ведь тоже люди.

– Да я уже говорил об этом, но мне ответили, что стены старые, под проводку лучше не долбить, – будто оправдываясь, произнес Тёма.

– Долбят. Менты нас по ушам долбят. Думают, мы быдло, а они умные. В камере духота, а вентиляторов нет. У ментов есть вентиляторы, а у нас нет... Короче, я все сказал. Кто под ментов подпрягается, тот может стелиться. Кто хочет как человек жить, тот ничего с пола не поднимает. Можно взять только то, что в сумке осталось. Остальное – западло...

Спартак понимал, что перегнул палку. Не надо было так сразу брать быка за рога, сначала следовало осмотреться, взвесить все «за» и «против», и только тогда устраивать бузу. Но отступать уже поздно...

Порядок в камере он все-таки велел навести. Объяснил Тёме, что надо делать, и тот озадачил своих «мужиков». Каждый поднял с пола свои вещи, но матрасы не стелили, постель не заправляли. Вещи складывались в сумки. Спартак делал вид, что не замечает, как арестанты украдкой прячут поднятое с пола. Ту же зубную щетку можно промыть под проточной водой с мылом, а нательное белье можно отряхнуть и носить. И сигареты не станут хуже, если побывали на полу. А продукты в целлофановых пакетах, они вообще с полом не соприкасались, глупо их выбрасывать. Конфеты, правда, были без оберток, шоколадки разделаны на дольки, как и яблоки, и апельсины, поэтому их пришлось отправлять на свалку.

Мало-помалу камеру привели в порядок. А потом открылась «кормушка», и послышалось веселое:

– Баланда!

На ужин была перловая каша, слипшаяся, с комками, да еще густо сдобренная мусором и мелкими камушками. Чай – как водичка, и не сладкий.

Людей в камере было не очень много, человек пятнадцать, и все умещались за одним столом. Блатные попытались обособиться от «мужиков», но Спартак осадил и тех и других. Сам он еще не принадлежал ни к какой «семье» и мог оставаться в гордом одиночестве. Но его такая перспектива, понятное дело, вовсе не устраивала.

Уже на вид тюремная еда казалась отвратительной, и Спартак даже не прикоснулся к ней. Но вслух возмущаться не стал и есть никому не запретил. И без того хватил через край, чтобы объявлять голодовку.

Но в гордом одиночестве ему все же пришлось побывать. После ужина арестантов стали выдергивать из камеры пачками, всех пропускали через оперчасть, и трудно было понять, кто сдал Спартака. За ним прибыл целый наряд с дубинками, но повели его не на допрос, а в штрафной блок, где и закрыли в карцере.